— Правда. А у тебя?
— У меня, как у кошки, зеленые. В черных крапинках. Мама говорит, что это от мака: я очень люблю мак, особенно когда он еще не затвердел и молочко из него брызжет. Вкусно!..
«Ведь это хорошо — зеленые глаза с маковыми зернышками, — подумал про себя Спиридон. — Лучше, чем голубые». И неожиданно для себя зевнул.
Проснулся не от тревоги — к этому он привык с тех пор, как началась война, — а от чего-то необычного… Девочка мягким носиком уткнулась ему в спину и тепло дышала, тихонько посыпывая… Одно маленькое движение — и она проснется… Спи, спи, Юстя… Хотя бы петухи подольше помолчали.
Но петухи остались петухами, и им не было никакого дела до того, что происходило в маленькой хате на околице. Сперва запел один, потом загорланил другой… Спиридон осторожно снял руку девочки, тихонько отодвинулся, накрыл ее простыней.
Уже возле порога спохватился: «Надо ей что-нибудь на память оставить». Пошарил у себя по карманам — ничего нет. Вот болван! Не мог захватить ленточку или… О, откуда ему знать, что в таких случаях дарят девчонкам!
Он стоял одетый посреди хаты и ничего не мог придумать. И уйти просто так тоже не мог. Что Юстя о нем подумает?.. А ему совсем не хотелось, чтобы она о нем плохо подумала… Повертелся и увидел под печкой что-то тускло сверкающее. Наклонился — топор. В ушах зазвучал тоненький голосок Юсти: «Дров — ни полена…»
Бегом помчался в лес. Нарубил целую кучу веток, приволок во двор. Мало. Еще нарубил кучу. Хотел опять вернуться в лес, но заметил в соседнем дворе какую-то тень. Положил топор у порога, достал обрез. И, посмотрев прощальным взглядом на хату, пригибаясь, пошел к лесу.
Хмурое утро застало его далеко за хутором. По небу табуном плыли тучи, жались к земле, чтобы хоть немного согреться.
И вдруг случилось неожиданное. Как будто чья-то рука располосовала на востоке серое покрывало облаков, и показалось солнце. Большое, розовое, улыбчивое. И сразу порозовел снег, порозовели белые деревья, на стволе обреза заиграл зайчик. Спиридону стало радостно и легко. Радостно оттого, что он встретил Юстю, что она живет на свете…
ПОГОНЯ
Спиридон сидел на опушке на куче хвороста и стегал по снегу хворостиной. Был конец февраля, и уже пахло весной. Пахло неизвестно от чего — то ли от почек в тугих коричневых пеленках, то ли от прошлогодней травы, зеленеющей в лунках под деревьями, то ли от снега, ослепительно блестевшего на солнце и прихваченного ночным морозом… Спиридон огляделся. Он ждал подводу с тремя советскими пленными, убежавшими из луцкого концлагеря. Вез их Голембиевский. Но где же подвода? Солнце уже к закату клонится. А условились на утро. «Ну, какой нетерпеливый! — выругал сам себя Спиридон. — Нужно ждать, ведь пленные одни не дойдут к партизанам…»
Когда Спиридон вернулся в отряд с Юстиного хутора, Конищук отругал его как следует за «самовольство» и отослал в Торчин. Конечно, не просто так, а с важным донесением. Однако не забыл предупредить: «Расскажи обо всем Каспруку, пусть он тебя хотя бы в угол поставит…»
Но Каспрук не стал его ругать. Он был очень возбужден известием об освобождении русских пленных из концлагеря. И поручил ему с Ваней переправить их на Полесье.
…Наконец с дороги свернула подвода.
— Старик! — крикнул Голембиевский. — Буян далеко?
— Там, — махнул Спиридон рукой. — В полкилометре отсюда… Под елкой замаскировался… А где же эти? — разочарованно спросил он.
— Садись, поехали… Здесь они, — показал Голембиовский на кучу лохмотьев.
Подвода задребезжала по просеке.
Когда из-за ели показался Ваня Куц, Голембиевский дотронулся до лохмотьев:
— Вылезайте, хлопцы!
Пленные стали соскакивать с телеги, они обнимали Ваню, Спиридона, деревья… По их лицам текли слезы…
— Товарищи, а вы дойдете до отряда? Туда далековато…
— Дойдем! На четвереньках будем ползти, а доберемся к своим!..
Спиридон и Ваня немного покормили пленных и тронулись.
Они не могли заходить в села, избегали дорог, брели чаще всего просеками или просто лесом, ориентируясь по компасу, который был у Вани на руке. Ваня шел впереди, Спиридон позади.
На полянах, открытых небу, солнце съело ночную ледовую корку на снегу, и ноги проваливались глубоко. А в чаще было совсем худо. Там корка, как острым ножом, резала ноги. Пленные молчали, сжимая зубы. А когда один из них, обутый в галоши, оставил на снегу кровавую цепочку, Спиридон свистнул Ване. Тот остановился, посмотрел, вздохнул.