— Здравствуйте, господа полицаи! — Голос не предал его, прозвучал весело и звонко. — Как вам дежурится?
Полицаи, конечно, узнали его, но вида не подали.
— Что везешь? — прогундосил худой Клим.
— Известно что, — пожал плечами Спиридон, — покупки с рынка.
— А почему кобыла в мыле? — зашлепал толстыми губами Матвей. — Что там у тебя, мины?
Спиридон быстро протянул руку под траву. Там, поверх снарядов, лежал у него пистолет. На всякий случай… Этих двоих, возможно, успеет… А вот немца… И нащупал не пистолет, а… бутылку с самогоном, которую передала Мама Ярина для врача.
— Груз тяжелый, потому и в мыле. Секретный груз. Вот он, — и выхватил литровку.
Полицаи удивленно вытаращили глаза и оглянулись. Матвей вырвал из рук Спиридона бутылку, толкнул его в спину:
— Проезжай, чего стоишь?
— Спасибо, — Спиридон снял фуражку и стеганул Рябую. После пережитой тревоги на него вдруг нашла дремота…
Очнулся от толчка — наверно, колесо наскочило на камень.
Сосны уже кончились, уступив место дубкам и березкам. Впереди кто-то стоял. Спиридон узнал брата Сашка!
Сашко прыгнул на телегу; лицо его было озабоченным. Скупо улыбнулся брату. Телегу тряхнуло на колдобине, звякнули снаряды.
— Ты что, в своем уме? Неужели и через переезд так ехал?
Спиридон виновато потупился:
— Пришлось. Разве чугунку где-то в другом месте проскочишь?
Сашко заморгал веками — так делает мама, когда собирается заплакать. Но брат не заплакал, он поднес к носу Спиридона увесистый кулак и с угрозой сказал:
— Гляди мне, еще раз что-нибудь подобное отмочишь, при всем отряде сниму штаны и отстегаю крапивой. Не погляжу, что тебе скоро четырнадцать…
— Тебе хорошо, — вздохнул Спиридон, — ты кремень. А я…
— Так уж и кремень, — буркнул Сашко и, взяв у Спиридона кнут, стал сердито стегать деревья. — Нынче Миколу Ханюка не мог застрелить…
— А где вы с ним сошлись? — удивился Спиридон.
— Ходил, как и ты, курьером в Горохов. И завернул в Зеленое. Катерину навестить. А ее в Германию угнали. Ух, гады! Я к Савке… Нет дома. Я к Миколе закатился прямо в хату. Тот успел уже семьей обзавестись: жена, ребенок… «Ух ты, предатель, — говорю, — выходи-ка в сад…» А он упал, колени мои обнимает. И жена как заголосит: «Ой, не убивай Миколу, что ж я одна с ребенком буду делать?..» А Микола икает от страху и бормочет, что выгнал его Савка из полиции за плохую службу. Плюнул я и ушел… А ты говоришь — кремень…
Горько и вкусно запахло дымом. Они приближались к партизанскому отряду.
«БЫВАЮТ ОСЕНЬЮ ТАКИЕ ДНИ ПОГОЖИЕ…»
Спиридон возвращался из Маневичей. Ходил туда пешком — захромала Рябая, к тому же примелькался уже «полесский торгаш» полицаям. Вот и перевел его Конищук, как он выразился, «на ближние пешие маршруты»…
В Маневичах Спиридон должен был рассмотреть немецкий пункт, расположенный на вокзале.
Вокзал немцы обнесли высоким бетонированным забором, в заборе оставили дырки, оттуда выглядывали широкие дула станковых пулеметов. Видны они были и из окон вокзала, и даже из небольшой башни на чердаке. На ночь немцы и полицаи собирались на вокзале и просиживали там до утра. Боялись нападения партизан.
Спиридон, разглядывая вокзал-крепость, не заметил двух переодетых полицаев, шатающихся среди людей. Они-то и пристали к Спиридону: «Чего глаза таращишь?..»
Обыскали Спиридона, обругали последними словами, надавали тумаков и отпустили.
Идя по лесу, Спиридон придирчиво обдумывал сегодняшний случай, чтобы в будущем не попадаться так по-глупому… Шел и бесцельно скользил взглядом по стволам деревьев. Вдруг он увидел белку, пушистым клубком перелетающую с дерева на дерево. Белка… Это было так естественно и в то же время неожиданно, что Спиридон невольно остановился. Час назад его крепко держали в руках полицаи, их злые лица еще стояли у него перед глазами, заслоняя лес, — и вдруг сквозь все это прорвалась белка. Обыкновенная белка, озабоченная приближающейся зимой. Что это у нее в зубах? Сушеный гриб. На Спиридона ноль внимания, попрыгала дальше. Лица полицаев потускнели…
Спиридон огляделся вокруг. Впервые за много дней осенние надоедливые тучи покинули небо, низко висевшее над лесом, вымытое дождями до бледной голубизны. И солнце так же низко катилось, дробясь о черные оголенные ветви. Солнечные лучи почти не грели, и все же лес под ними сразу похорошел, повеселел. Деревья приосанились, нанизали на ветви искристые бусы из прозрачных капель. Жалкая зелень травы как-то сразу заиграла, стараясь украсить лес. На самой верхушке высокой ольхи зацепилась за веточку какая-то пичуга и, прижмурив глаза, посылала в небо, рассыпая над притихшим лесом, свою незатейливую песенку…