— Наши люди отлично поработали, — объявил Брошар, как только утихло общее ликование. — В какой-то момент ассамблея заколебалась. Многие депутаты согласились с доводами жирондистов, кричавших, что республика не должна пачкать руки в крови Людовика Капета. Мол, общественные институты, порожденные революцией, достаточно сильны, чтобы позволить себе то самое милосердие, о котором ничего не ведомо обвиняемому. Люди, выступавшие за отказ от казни, утверждали, что революция ничего не выиграет от убийства короля. Тогда мы с трибуны для публики принялись кричать обратное, и атмосфера начала накаляться. Мы добились того, что депутаты, выступавшие против гильотины для Капета, были освистаны и опозорены. Почти всем им, за исключением самых нахальных, пришлось попридержать язык.
— Как вел себя герцог Орлеанский?
— Выступление Филиппа Эгалите явилось ярчайшей вспышкой в этих дебатах.
— Что же произошло? — раздался нетерпеливый вопрос.
— Двоюродный брат Людовика Капета обрушился на обвиняемого с самой разгромной речью. Это было похоже на порыв урагана, отметающий всякие сомнения. Я сам видел, как многие депутаты, пошедшие на поводу у жирондистов, аплодировали этому оратору.
— Значит, герцог выполнил обещание, — заметил один из гостей.
— Как мне показалось, он сделал более того, что можно было бы ожидать по самым смелым прогнозам. Гильотина королю — это в первую очередь последствие его выступления. Герцог был беспощаден. Обвинения, исходившие от члена семьи, прозвучали убедительнее, чем все прочие речи. Пламенная риторика Филиппа Эгалите затмила речи таких прославленных трибунов, как Робеспьер и даже сам Марат. Не будет преувеличением, если я скажу, что смертный приговор во многом явился делом его рук.
— Хотел бы я его послушать! — заявил один из присутствующих.
— Когда он закончил свою речь, в зале воцарилось гробовое молчание. Многие просто не верили своим ушам.
— Герцоги Орлеанские никогда не доверяли Капетам. Они много раз пытались сбросить их с трона, как здесь, так и в Испании. Весьма заметные исторические события отмечены соперничеством этих двух родственных ветвей. Ты общался с кем-нибудь после голосования?
— Так, перекинулся парой слов кое с кем из наших. Но могу сообщить, что главное чувство в ассамблее — эйфория от случившегося. Озабочен только Гобелен.
— Чем же?
— Он опасается, что в дело вмешаются европейские монархи, которые станут давить на правительство. Еще он не уверен, как народ отреагирует на этот приговор. Кое-кто полагает, что ассамблея переступила запретную черту.
В мансарде повисло тревожное молчание. Тишина стояла такая, что мужчины слышали посапывание привратника, спавшего этажом ниже.
— Дата казни уже назначена? — спросил носатый.
— Если что-то и было решено, то мне об этом неизвестно. Я покинул ассамблею, чтобы принести вам радостную весть. В ассамблее царило полное смятение, чувства перехлестывали через край.
— Кто-нибудь плакал по Капету? — Этот вопрос прозвучал несколько странно.
— Нет, вот этого не было. Однако многие остались недовольны результатами голосования.
— Что это значит?
— Триста с лишним депутатов проголосовали против казни.
— В таком случае мы не должны терять ни минуты. Нам нужно мобилизовать все силы, а времени совсем мало.
Человек, произнесший эти слова, хлопнул кулаком по столу и довершил свою мысль:
— Лучший способ избежать нежелательных выступлений — это не оставить времени на их подготовку! Казнь этого мерзавца должна состояться как можно скорее.
Оратор покинул трибуну под гул аплодисментов своих единомышленников, уселся и попросил стакан воды. Этому человеку было жарко, его лицо, отмеченное печатью оспы, сильно раскраснелось. Вместе с водой народному трибуну передали записку.
Он ничего не спросил, развернул листок и прочитал несколько повелительных слов, продиктованных явно в спешке:
«Нужно встретиться. Магистр ждет тебя в условленном месте».
Максимилиан Робеспьер поднял голову к скамьям для публики, кого-то там увидел и ответил легким кивком на едва различимый знак. Человек, приславший ему короткое послание, поднялся, накинул на плечи плащ и побрел сквозь толпу, встречавшую шиканьем и аплодисментами жаркие дебаты жирондистов и якобинцев.
Отношения этих партий становились все более напряженными. Особым успехом пользовались выступления так называемых монтаньяров — самой радикальной группы якобинцев.