От неожиданности никто из официальных лиц не мог сообразить, что делать. Тут приор Нормандии подошел к самому краю эшафота и тоже собрался возвестить о своей невиновности. Офицер, командовавший солдатами, которые окружали помост, приказал барабанщикам стучать как можно громче.
— Я Жоффруа де Шарне, приор Нормандии, беру Господа в свидетели моих слов и заявляю…
Барабанная дробь заглушила признание тамплиера, однако толпа уже услышала речи двух рыцарей, которые отказались от своих прошлых признаний и заявили, что не виновны в преступлениях, указанных в приговоре.
Николя де Фревиль с искаженным лицом поднялся со своего судейского кресла и завопил, указывая в сторону двух рыцарей, стоявших на эшафоте:
— Повторно впавшие! Повторно впавшие!
Люди пришли в волнение. Солдаты схватились за оружие, опасаясь беспорядков. Никто не знал, чего можно было ожидать от этих тамплиеров. У рыцарей имелось много врагов, однако и сами они были способны на многое.
Неожиданно с улиц, выходивших на площадь, вынырнули отряды воинов. Люди, собравшиеся на площади, изрядно перепугались. Все они понимали, что теперь могло произойти все, что угодно.
— Проклятье! — прошептал рыцарь, укрытый капюшоном, и резко сжал рукоять меча, спрятанного под плащом. — На такое мы не рассчитывали! Никому не вмешиваться! Это будет чистое самоубийство. Мы отступаем. Следуйте намеченному плану. Встречаемся в таверне папаши Гоншарда!
Легкого движения головы этого человека хватило для того, чтобы его товарищи пришли в движение. Эти люди на удивление легко прокладывали себе дорогу сквозь толпу. Прежде чем кто-нибудь понял, что происходит, отряд исчез с площади.
В течение следующих часов уличные беспорядки прокатились по всему Парижу. Город бурлил. Известие об отречении тамплиеров от своих показаний распространялось по столице как масляное пятно по поверхности воды.
На улицах и площадях, в тавернах и на постоялых дворах, повсюду люди говорили о речи, произнесенной магистром ордена храма. Многие болтуны добавляли кое-что и от себя, так что вскоре слухи имели уже мало общего с тем, что действительно произошло на площади, перед собором Парижской Богоматери.
В королевском дворце возбуждение было не меньшим. Филипп Четвертый услышал эти новости из уст самого Николя де Фревиля и надавал оплеух председателю трибунала. Король напоминал дикого зверя в клетке. Он заперся в своем рабочем кабинете и ожидал прихода Гийома Парижского, за которым уже послали.
Инквизитор задерживался. Даже такой важной особе было непросто проехать по улицам, запруженным народом, везде обсуждавшим одно и то же. Солдатам, охранявшим парижского инквизитора, пришлось потрудиться. Они с трудом расчищали ему дорогу.
Долгое ожидание только ухудшило настроение монарха. Он бродил по комнате с перекошенным лицом, глаза его сверкали яростью.
В королевский кабинет инквизитора ввел новый министр юстиции, Бернар де Понтиньи, сменивший на этом посту Гийома де Ногаре, который скончался прошлой весной. Его величество стоял, заложив руки за спину, и сквозь высокое окно смотрел на бурлящую улицу.
— Прошу прощения, ваше величество. Вот человек, которого вы желали видеть.
— Как вы посмели настолько задержаться?
Пепельно-серый цвет лица Филиппа отражал расположение его духа.
— Ваше величество, простите, что заставил вас ждать, но на улицах…
Король прервал поток извинений:
— Что можно предпринять в сложившихся обстоятельствах?
Гийом Парижский ответил сразу же:
— У инквизиции на этот счет имеются ясные предписания, ваше величество.
— Какие именно?
Инквизитор сложил пухленькие ручки на объемистом животе, склонил голову и изобразил на лице притворное смирение.
— Как указано в канонах инквизиционного судопроизводства, мы имеем дело с бесспорным случаем возвращения к осужденной ереси. Жак де Моле и Жоффруа де Шарне повторно впали в ересь.
— Что это означает?
— Что грех их теперь еще более злонамерен, чем прежде. Несмотря на всю тяжесть их преступлений, церковь была готова проявить великодушие и даровать этим людям прощение в обмен на отречение от ряда деяний, в которых они признали себя виновными. Теперь руководители ордена отрицают свою вину, а это то же самое, что отрицать существование ереси. Следовательно, они не признают собственных заблуждений, что много страшнее, чем их прежний грех. В подобных обстоятельствах, ваше величество, повторное покаяние не допускается.