Она видела, что он хочет ее. Его взгляд остекленел, в алой глубине оставалось лишь чистое желание. Вот Гилберт потянулся к шнуровке штанов… Но замер, со свистом выпустил воздух сквозь сжатые зубы.
— Не так быстро, любительница горелой плоти, — в его голосе послышалась неприкрытая ярость. — Сначала ты должна признать, что хочешь меня. С нашей первой встречи. Поэтому отправила на костер. Чтобы скрыть грех и остаться непорочной… Я хочу, слышать, как ты будешь умолять. Слезно просить меня взять тебя!
Его слова подействовали на Эржебет, как пощечина, отрезвили и одновременно заставили стыдиться. Правда, опять обнаженная до бесстыдства правда. Она сожгла его, чтобы скрыть свой грех. Так кто же из них двоих был более порочен?
— Чтоб ты горел в Аду, — выдавила Эржебет.
Гилберт подался вперед, склонился низко-низко к ее лицу, и она упала в багровую муть.
— Мы будем гореть там вместе.
Он погрузил в нее палец. Эржебет выгнулась дугой, захлебываясь в крике, куски ткани больно впились в запястья. Это сводило с ума: наслаждение пополам с болью. И нарастающее желание, которое достигло пика, почти толкнуло к краю. Сладкая пытка. Эржебет словно растягивали на дыбе, а демон с алыми глазами искушал, уговаривал отдаться ему, выпустить на волю свои потаенные желания.
— Признай, признай… ты моя… моя, — звучал в ушах его жаркий шепот.
Эржебет, уже ничего не соображая, лишь шептала, как заведенная: «Нет, нет, нет».
— Вот упрямица, — она услышала, как Гилберт раздраженно цокнул языком, сквозь дрожащую на ресницах вуаль слез, увидела его хищную улыбку. — Раз так, то ты сама напросилась…
К первому пальцу прибавился второй, он чуть развел их. Из горла Эржебет вырвался уже даже не стон, а низкий гортанный вой.
— Возьми меня, — она сорвала голос, шепот вышел едва уловимым дуновением ветерка.
— Что, не слышу? — Гилберту убрал руку, впился взглядом в Эржебет. — Громче, — тихо приказал он, а затем заорал ей в лицо. — Громче!
— Да! — что есть мочи выкрикнула она, разрывая связки пересохшего горла. — Я убила тебя! Убила! Потому что ты…
Она хрипло рассмеялась, продолжая вопить, словно в юродивый в экстазе.
— Ты неправильный! Ненормальный! Это ты виноват! Ты сделал это со мной! Я хочу тебя! Хочу, хочу, хочу!
Ее крики перешли в неразборчивый визг, когда он навалился на нее сверху, вторгся в ее истерзанное тело. Он погрузился в нее сразу, до самого конца, разрывая ее фальшивую невинность в клочки. Боль ослепила Эржебет. И одновременно пришло удовлетворение. Ей было так невыносимо хорошо.
Гилберт двигался мощными толчками, словно хотел разорвать ее на части. Эржебет подавалась ему навстречу, принимая в себя его яростный напор. Она горела. Горела на костре! Очищающее аутодафе!
Огонь вспыхнул нестерпимо ярко. По телу Эржебет прошла волна жара, она вскрикнул, и услышала крик Гилберта. Нет, это был даже не крик, а звериный рык, полный животного торжества. Так лев возвещает стае о своем превосходстве.
Его семя заполнило Эржебет обжигающей лавой.
— Я тебя ненавижу, — с трудом двигая пересохшими губами, прохрипела она.
— Я тебя тоже, — был ответ.
Эржебет была истощена до предела и почти сразу провалилась в сон. Прекрасный, спокойный сон, без сновидений. Когда утром она открыла глаза, то обнаружила, что укутана в одеяло до подбородка, а руки совершенно свободны. Вчерашние события казались ей лишь очередным распутным кошмаром. В конце концов, сколько ей их уже снилось?
Вот только красные следы на запястьях доказывали, что все произошло на самом деле. А на белоснежной простыне алело пятно крови. Красное на белом.
Часть 8
С тех пор Гилберт стал приходить к Эржебет каждую ночь. Он доводил до исступления и заставлял делать постыдные вещи. Главное, он всегда вырывал у Эржебет признание, что ей понравилось.
Первые дни она еще пыталась сопротивляться, поняв, что молитвы не помогают, опустилась до того, что обратилась к знахарке из деревушки возле аббатства. Но магический круг и травы лишь повеселили Гилберта. От святой воды он долго отфыркивался, как большая собака, и заливисто смеялся.
На третью ночь они сыграли в догонялки, Эржебет бежала от Гилберта по гулким коридорам монастыря, которые вели в никуда. Она заглядывала в кельи, но везде было пусто, словно монахини вымерли.
— Пой-мал! — Гилберт схватил Эржебет за талию, закружил в безумном танце по пустой обеденной зале.
— Где все? — в ужасе спросила она.
Вокруг был другой мир, полный мрака и слабого света редких факелов. Мир без людей. Мир нечисти.
— Я не хотел, чтобы нам мешали, — только и ответил Гилберт.