Эржебет гордо выпрямилась, указала чуть дрожащей рукой на выход из сада. Сейчас она являла собой оживший образ праведного гнева. Вот только щеки продолжали гореть, но, конечно же, это был вовсе не румянец смущения. Нет, нет!
— Ого, какая ярость! Неужели праведница? — Гилберт отступил на шаг, но уходить не спешил. — Значит, решила повторить путь своей великой тезки? Грезишь о лаврах святой?
Он насмешливо прищурился.
— Ничего у тебя не выйдет, Эржебет Хедервари. Ты слишком страстная для скучной жизни в монастыре.
Ее словно стрелой пронзило. Так точно. Так верно. В самое сердце. Бешенство взметнулось пожаром, правда подлила масла в огонь.
— Во-о-он! — взывала Эржебет. — Пошел вон!
Ответом ей был смех, похожий на погребальное карканье ворона.
— Как я и думал, ты забавная… Ты сможешь меня развлечь получше шлюхи Франсин.
Гилберт неспешно покинул сад, и пока он не скрылся за каменной оградой, Эржебет буравила его спину полным ненависти взглядом.
Часть 3
До конца дня Эржебет ничего не могла делать, металась по монастырю, как неприкаянная. Ее трясло, перед мысленным взором стояло самодовольное лицо Гилберта, а в ушах звучали его слова. Она как никогда остро жалела, что не родилась мужчиной. Тогда она могла бы вызвать Гилберта на дуэль. С каким бы удовольствием Эржебет разрезала ему горло! Но ей оставалось лишь заходиться в бессильной ярости: хотелось рвать и метать, крушить все, что попадется под руку. Даже этого Эржебет не могла, ведь достоинство аббатисы превыше всего. Единственное, что она себе позволила, это сорвать алую розу в саду и спалить ее в камине. Пока Эржебет заворожено следила, как пламя пожирает алые лепестки, ей стало чуть легче.
Ночью Эржебет снова мучили кошмары. Утром она не могла вспомнить, что ей снилось, но ощущение осталось странное: сладко-противное, будто она совершила что-то запретное, но очень приятное. В голове роились какие-то смутные образы, на коже остались ощущения от прикосновений. Единственное, что Эржебет могла вспомнить точно, — красные глаза. Во сне они неотрывно следил за ней, не отпускали, куда бы она ни пошла, заглядывали в душу. Ей не сложно было понять, кому они принадлежали.
Эржебет невольно вспомнила болтовню сестры Анны о том, что Гилберт связан с Дьяволом.
«Это всего лишь глупые сказки! — убеждала себя Эржебет. — Он обычный скучающий дворянчик, который решил поразвлечься. К тому же напрочь лишенный чувства вкуса и такта! Грубиян! Мерзкий развратник, только и всего. Какой из него черный маг? Это же смешно! Жалкий паяц, он не достоин моего внимания. Мне не стоило даже пытаться его исправить. Да, просто не нужно о нем думать, вот и все!»
Сказано — сделано. Эржебет постаралась выкинуть Гилберта из головы. У нее весьма неплохо получилось, в конец концов, она всегда отличалась железной волей.
Но вот от снов она избавиться так и не смогла. Эржебет по-прежнему после пробуждения не помнила деталей, с ней оставалось только ощущение томления, ожидания чего-то.
И, когда через месяц Эржебет сообщили о приезде Гилберта, она не отдала приказа прогнать его, а велела проводить к себе в сад.
«Может быть, я еще смогу наставить его на верный путь, — мысленно оправдывалась она. — Он ведь не совсем безнадежен».
Тем не менее, когда Гилберт появился, Эржебет взглянула на него подчеркнуто холодно.
— Зачем вы приехали? Мне казалось, в прошлый раз вы явно дали понять, что плотские наслаждения интересуют вас гораздо больше, чем спасение души, — процедила она.
— Не будьте столь суровы, госпожа аббатиса, — Гилберт наигранно вздохнул, возвел очи горе. — Может быть, я ищу в вашей обители утешения и спасения от мирских соблазнов? Я хочу покаяться и начать новую жизнь! Давайте помолимся вместе о спасении моей грешной души!
«Неужели он серьезно?» — Эржебет скептически выгнула бровь.
Гилберт вроде бы говорил пылко, но лукавый блеск в глазах выдавал его с головой.
— Что ж, тогда я с удовольствием помогу вам, — Эржебет не смогла сдержать злорадства. — Но молитва в вашем случае слишком слаба, ее не хватит, чтобы получить прощение. Раскаяние необходимо доказать делом. Вы пройдете пешком весь путь от своих владений до аббатства, одев лишь рубище и стегая себя плетью на каждом пятом шаге!
— Так вот значит, что тебе нравится, — протянул Гилберт. Он, сощурившись, смотрел на Эржебет и странно улыбался.
— Интересно… А ты сама не хочешь взять плетку?
Эржебет представила все, как наяву. Тяжесть плети в руках. Она бы ударила его со всей силы, не жалея. На его широкой спине остались бы алые следы. Он бы содрогнулся, исчезла бы с губ эта раздражающая насмешливая улыбка. Его лицо исказилось бы болью! О да, замечательно!