В горле запершило, по коже побежали мурашки.
В чувство Эржебет привел тихий смех Гилберта.
— Как вся подобралась-то! Святая праведница, ага! Любишь плеть и наказания? А если я ударю тебя? Признайся, тебе ведь хочется.
Эржебет бросило в жар, ярость вновь забурлила в ней, как в их предыдущий разговор. Она так гордилась своей выдержкой. Но где ее хваленое самообладание теперь? Испарилось, исчезло под напором странного мужчины, видевшего ее насквозь. Все ее самые грязные, самые потаенные желания, о которых она сама даже не подозревала.
Правда злит гораздо сильнее лжи.
— Мерзавец, — прошипела Эржебет. — Ты даже не думал каяться! Ты мне отвратителен! Я отказываюсь от спасения твоей души! Отныне двери монастыря закрыты для тебя, грешник!
— Отвратителен? Давненько мне такого не говорили, — Гилберт шагнул к Эржебет, она высокомерно вскинула подбородок и не двинулась с места. Он же не думал, что она будет пятиться от него, как испуганная лань?
— Но так даже лучше. Доступные женщины — это скучно. Нет ничего приятнее, чем завоевывать упорно сопротивляющуюся крепость. Тяжело доставшаяся победа — самая лучшая из всех, — Гилберт остановился совсем рядом с Эржебет, она могла почувствовать его запах. Смесь мускуса, выделанной кожи и еще чего-то непонятного, будоражащего. Запах сильного, здорового мужчины.
Эржебет стоило огромных усилий подавить дрожь, она с вызовом взглянула в глаза Гилберта.
— Эту крепость вам не взять никогда, — отчеканила она. — Моя верность принадлежит Богу.
— Ой ли? — Гилберт весело фыркнул. — Тогда почему ты приняла меня сегодня после всего, что я наговорил в прошлый раз?
Вдруг, без всякой связи со своей речью, Гилберт протянул руку и одним движением сорвал с головы Эржебет чепец. Ее тугие кудри брызнули во все стороны, полыхнули костром.
— Рыжие! — Гилберт рассмеялся по-мальчишески задорно и звонко. — Так я и думал. Рыжие волосы и зеленые глаза. Какая из тебя монашка? Ты настоящая ведьма!
— Верни! — взвизгнула Эржебет, без чепца она почувствовала себя чуть ли не голой и мгновенно потеряла самообладание.
Она неловко попыталась отобрать у Гилберта свой головной убор, но он высоко поднял его, дразня Эржебет.
— Нет, нет, без этой тряпки тебе гораздо лучше, — Гилберт отшвырнул чепец куда-то в кусты.
Эржебет попыталась броситься за спасительной тканью, но Гилберт обхватил ее одной рукой за талию и прижал к себе. Она замерла, как пойманная в силки птица, сердце глухо застучало в ушах.
— Такой хорошенькой девице нечего делать в этом болоте, — Гилберт провел рукой по волосам Эржебет, коснулся кончиками пальцев ее щеки.
Эржебет вздрогнула, внутри все свело судорогой.
— Сбежим вместе, — шепнул Гилберт, продолжая поглаживать щеку Эржебет, затем скользнул рукой ниже к подбородку, шее, остановился возле воротника рясы.
— Со мной ты узнаешь, каково быть женщиной.
Он склонился к ее губам, и только в этот момент Эржебет пришла в себя. Она оттолкнула Гилберта, вырвалась из его объятий.
— Нет! — выкрикнула она. — Ни за что! Не смей ко мне прикасаться! Я не хочу!
— Посмотрим, — посулил Гилберт и растворился в зелени сада.
Когда появились привлеченные криком Эржебет сестра Анна и еще несколько женщин, Эржебет каким-то чудом успела найти чепец, нахлобучила его на голову и даже приняла спокойный вид. Они не должны были увидеть ее расхристанной, испуганной и жалкой.
— Я запрещаю баронету Байльшмидту появляться в монастыре, — сухо объявила она монахиням. — Этому нечестивцу не место в священных стенах.
— Давно пора, — сестра Анна одобрительно закивала, но в ее глазах Эржебет на краткий миг увидела презрение, и вряд ли оно было адресовано «нечестивцу».
Эржебет была довольна своим решением, теперь Гилберт ее больше не побеспокоит, она сможет продолжать свою размеренную, безмятежную жизнь. Вот только возвести в голове стены такие же толстые и прочные, как стены монастыря, Эржебет не могла. Мысли не давали ей покоя. Образы в ее сновидениях приобрели четкость и ясность, обросли плотью. У мелькавшей среди теней смутной мужской фигуры теперь появилось лицо. Это был Гилберт, Гилберт, Гилберт! Стоило закрыть глаза, и Эржебет видела его. Он снимал с нее чепец, гладил ее волосы, играя тяжелыми прядями. Он прикасался к ее щеке, она словно наяву ощущала каждую трещинку на его шершавых, грубых пальцах. А затем он развязывал сковавшие ее четки, стягивал рясу… На этом месте Эржебет всегда просыпалась и со стыдом ощущала, что между бедер собралась влага. Эржебет чувствовала себя опозоренной, раздавленной. Она хотела какого-то неотесанного мужлана! Такого просто не могло быть! Ее словно окутало какое-то наваждение.