— Не волнуйся, сестра, — светлая улыбка Антонио удивительно контрастировала с его безумным взглядом. — Я избавлю тебя от порождения зла! Клянусь!
Антонио славился еще и тем, что его приговоры были скоры и всегда заканчивались одним. Костром.
Эржебет попросила у него дозволения присутствовать на казни.
— Ты уверена, сестра? — Антонио опять улыбнулся ей удивительно тепло. — Это тяжелое зрелище.
— Да, уверена.
Эржебет хотела видеть все своими глазами.
Она столкнулась с Гилбертом, когда его вели на площадь перед храмом в главном городе владений его отца. Гилберт уже выглядел далеко на так щегольски, как раньше, он приволакивал ногу, подметая пол серой тюремной рубахой, под глазами залегли тени, на щеке виднелся свежий шрам. А сколько их еще было под одеждой? Ожоги, кровоподтеки. Его наверняка пытали, не могли не пытать! Эржебет живо представила, как изгибается на дыбе его сильное тело, как напрягаются мускулы на груди и руках, как он низко стонет… Возбуждение захлестнуло ее горячей волной, она стиснула кулаки, до боли впилась ногтями в ладони, стараясь сохранить невозмутимый вид. Ничего, скоро Гилберт умрет и тогда все ее мучения прекратятся. Колдовство обязательно рассеется.
Гилберта провели мимо Эржебет, он обернулся и посмотрел на нее. Его глаза на бледном лице горели все также ярко.
— Не хватило духу убить меня самой, — и улыбка, улыбка осталась наглой и высокомерной. — Но ты же не думаешь, что все так просто закончится?
— Все закончится, — тяжело упали слова Эржебет.
Она стояла на площади рядом с братом Антонио и неотрывно смотрела на Гилберта. Вот его привязали к столбу, вот он залихватски подмигнул собравшейся поглазеть на казнь толпе. Люди загалдели, кто-то выкрикнул проклятия, а ему было все равно. Гилберт не дрогнул, даже когда в хворост под его ногами вставили факел.
Эржебет боялась моргнуть, она подобралась, как зверь перед броском, от нее остались лишь глаза: огромные глаза, которые видели лишь Гилберта. Сердце сжималось, в груди клокотало. Но внешне она сохраняла полное спокойствие. Никто не должен был знать, как волнует ее мерзкий колдун. Аббатиса монастыря святой Елизаветы являла собой образец праведной красоты, истинной непорочности. Она надменно взирала на пособника нечистого, ни вожделение, ни ненависть, которые бушевали в душе, не исказили ее точеные черты.
Гилберт тоже смотрел ей прямо в глаза, прямо в душу, прожигал ее насквозь раскаленными алыми шипами. Эржебет знала — он единственный, кто не видит в ней святую деву. Его у нее так и не получилось обмануть.
Пламя поднималось все выше, голодным псом набрасывалось на солому и хворост. Вот оно уже лизало пятки Гилберта, а он продолжал спокойно стоять. И он улыбался!
Эржебет едва сдержалась, чтобы не зашипеть от злости. Он должен был страдать. Она хотела, чтобы он умер в муках, чтобы он кричал и молил о пощаде. Вместе с ним в агонии должен был сгореть ее грех.
Пламя взметнулось высоко-высоко, охватило весь столб, скрывая фигуру Гилберта. Последнее, что Эржебет увидела, прежде, чем огонь поглотил все — были его глаза. Она так и не увидела в них ни раскаяния, ни страха.
Эржебет оставалась на площади, пока пламя не погасло. Зеваки давно разошлись, ушел бледный, как полотно, Людвиг Байльшмидт, отныне ставший наследником баронства. Когда потухли последние искры, рядом с Эржебет был лишь Антонио.
— Пойдем, сестра, тебе следует отдохнуть, — ласково сказал он. — Это тяжелое зрелище для невинной девушки.
— Я хочу убедиться, что он умер, — голос Эржебет звучал сипло, в горле пересохло.
Она подошла к куче тлеющей соломы и увидела то, что хотела: прах. Среди пепла белели кости, и блестела чудом уцелевшая золотая сережка. Эржебет овладело странное стремление: взять украшение на память. Она уже протянула руку, но в последний момент сжала пальцы в кулак.
— Я же говорила, все будет конечно, — шепнула Эржебет.
Круто развернувшись, она покинула площадь.
Часть 6
Но Эржебет рано радовалась, ничего не было конечно. Гилберт умер, но остался жить — внутри нее. В криках птиц за окном она слышала его смех, в багряном луче закатного солнца, тронувшем плиты внутреннего двора обители — отблеск его глаз. И проклятые сны никуда не делись, они стали еще более невыносимыми. Еще более приятными. Грезы Эржебет были полны горячих прикосновений, грубых поцелуев, крови, размазанной по белой коже странными узорами. Во сне они с Гилбертом предавались неудержимой страсти, Эржебет была бесстыдной рыжей бестией, настоящий ведьмой для демона-колдуна.