Честно говоря, я вообще-то не пью, но уж если изредка все же начинаю, то пью много и разнообразно, и уж никак не менее трех дней… Что поделать, — утешает и выдает мне в такие минуты индульгенцию мой внутренний квартирант, — нет людей без недостатков… Чем грубее лесть, тем она приятнее, — подкалываю я его, — но в следующий раз не забудь добавить, что для творческой натуры… я ведь творческая натура?… то-то же… для творческой натуры это вовсе и не недостаток даже, а так, нечто вроде катализатора творческого процесса. Как вытяжной парашютик для основного купола…
Большинство гостей вчера каким-то чудом умудрилось-таки разъехаться по домам и теперь за шатким кухонным столиком тянула пиво разношерстная компания из оставшихся. Удивительно все-таки: вот у Миши квартира в три комнаты, в гостиной — стол агромадный, чего бы, кажется, там не сидеть? Ан нет — все на кухне кучкуются. Это вообще характерно для нашего говорливого народа: проводить время на кухне. То ли в гостиных нет той свободы общения, то ли со времен коммуналок так повелось, то ли просто тем уютнее, чем теснее, что ли? А может быть, просто лень к холодильнику через всю квартиру бегать.
Двоих из сидевших за столом я знал прекрасно: это были Мишины друзья и коллеги, а по совместительству — постоянные собутыльники и партнеры по преферансу, именуемые в народе Лелек и Болек. Они и вправду здорово походили на героев знаменитого в годы нашего детства чешского мультфильма: высокий и худой брюнетистый Лелек и едва достававший ему до плеча круглый жизнерадостный Болек, доморощенный поэт и книголюб. На досуге Болек исписывал целые тетради стихами, плохими и не очень, и, выпив, любил декламировать их любому, согласному слушать. При этом он отбивал в воздухе такт пухлой рукой и смешно выпучивал глаза. Слушали его, как правило, не долго, но с удовольствием. Имен же, данных друзьям при рождении папами-мамами, не знал никто, да и сами они свои паспортные данные помнили уже вряд ли.
На надежных лелековых коленях восседала его давняя подруга Ирэн — она любила экспериментировать со своей внешностью и имела на сей раз прическу ярко-оранжевую, как у Лилу из «Пятого элемента». Это, на мой взгляд, было отнюдь не новаторством, а элементарным воздействием неумной рекламы на неокрепшие мозги. Впрочем, мнение свое я благоразумно держал при себе, потому что Ирэн в целом была хорошей девчонкой. Да и кто я такой, чтобы ее судить и, тем более, осуждать? Ей, может быть, тоже мой галстук не нравится, но она же вот молчит…
Ирэн завивала в колечки прядки клочковатой (как говорил сам Лелек — походной) бороды своего друга-товарища и курила длинную сигарету. Сигарета, видимо, была из дорогих: сама коричневая, а фильтр, наоборот, белый. С моими доходами таких не курить…
Наперсница Ирэн и нынешняя пассия Болека Галка, поменявшая свою вчерашнюю безразмерно-эротическую майку на обтягивающую, словно резиновую, футболку с невероятным декольте, стоя у плиты варила что-то питательное в огромной кастрюле с оббитой эмалью. Из кастрюли столбом валил пар и пахло пельменями.
Еще два гостя восседали на стоящем вдоль подоконника продавленном диванчике. Видел я их впервые… впрочем, пардон, меня же вчера с ними знакомили: Сергей и, кажется, Олег. Или нет, не Олег, а Игорь. Точно: Сергей и Игорь. Я ночью с Игорем… или Сергеем?… даже что-то обсуждал, какую-то судьбоносную проблему планетарного масштаба… и что-то мы такое важное порешили… впрочем, все одно не упомню…
Мишель, судя по всему, еще спал.
Возникновение в дверном проеме моей призрачной, как тень отца Гамлета, покачивающейся на легком сквознячке фигуры встречено было нестройным гвалтом со стандартным набором приветствий:
— Утро добрым не бывает! — это Ирэн в ответ на мое неуверенное «Доброе утро…».
— Тихон, разве можно так напиваться на рубль? — это Лелек.
— Доброе? Х-м… — это Сергей с Игорем (или все-таки не Игорем, а Олегом?) хором, с некоторым сомнением.
— Чем лучше вечером, тем хуже утром, — это, вполне философически, Галка, на секунду отвлекшись от своей кастрюли и по рассеянности чуть не уронив в нее содержимое своего шикарного декольте.
— Не смеши людей, хроник! — это мой внутренний голосишко.
А Болек, будучи личностью до отвращения творческой, исполнил гнусаво на мотив известного шлягера:
— Как отвратительно в России по утрам!
После чего выдвинул для меня из-под стола табуретку и, открыв дверцу двухкамерного «Стинола», любезно поинтересовался:
— Пивом какого сорта Вы, сударь, предпочитаете опохмеляться в это время дня?
В это время дня я предпочитал опохмеляться пивом любого сорта, поэтому без задержки и ответствовал, сипя и трудом шевеля деревянным языком:
— Нам, татарам, все равно: наступать — бежать, отступать — бежать…
— Ну, стало быть, светлое, — и жестом Акопяна Болек извлек из недр холодильного чудовища мгновенно покрывшуюся испариной бутылку «Грюнвальда». Правильно, не впервой вместе у Миши просыпаемся, знает, что я темное терпеть не могу. Даже в таком состоянии.
Жизнь по капелькам вливалась в мой ссохшийся до размеров наперстка, как у котенка, желудок, а из него освежающими пульсирующими толчками устремлялась к другим органам. И достигла, наконец, мозга. Резко, словно туман под напором рассветного ветерка, рассеялась застилавшая взор хмельная пелена. Я опять мог полноценно видеть и слышать.
А за столом продолжался прерванный явлением меня народу разговор: как это обычно по утрам и происходит, гремели охотничьи рассказы, кто что ночью «отмочил», прерываемые взрывами хохота, экскурсами в богатое событиями прошлое действующих лиц и разной степени скабрезности анекдотами по поводу и без. Первую скрипку вел, разумеется, литератор Болек, а его бородатый напарник вставлял ради пущей расцветки образов, вполне содержательные комментарии, из которых я понимал далеко не все, поскольку использовал Лелек мало мне понятный компьютерный лексикон — тогда Болек или Ирэн переводили эти идиомы на общепринятую «мову» и смех становился гомерическим. Досталось всем. Пару раз я почувствовал себя на коне, пару раз покраснел бы, как флаг Союза — умей я краснеть. В общем, было хорошо.
После неизбежного в любой беседе «…мне так кажется» — «А кажется, так креститься надо!», разговор естественным образом перекинулся на религию — и тут уж стало совсем не до смеха, потому что несовпадение взглядов на вопросы веры во все времена даже лучших друзей делало непримиримыми врагами…
— Вот ты, — кричал Болек, подпрыгивая на табуретке и тыча пухлым пальцем в Лелека, а вернее — в Ирэн, которой тот прикрывался, как щитом, — вот ты креститься собрался, а ведомо ли тебе, что христианство в мирное время за два прошедших тысячелетия извело народу больше, чем все мировые войны, вместе взятые, включая Битву Народов и Столетнюю войну?…
— Ты еще первобытных людей вспомни! — яростно отбрыкивался Лелек из-за спины ни в чем не повинной Ирэн, — это ж когда было-то все, эта Битва Народов твоя и прочие реликты! Я-то тебе о морали толкую, о ценностях общечеловеческих, о чистоте духа, в конце концов, а христианская мораль как раз и ведет к самоочищению…
— Да никуда она не ведет, — продолжал кипятиться Болек, — человек, если захочет, сам и очистится, и к богу лицом повернется, а не ж…й. И никакие посредники в лице Церкви ему на фиг не нужны для этого…
— Что ж ты, атеист неприкаянный, на взлет-посадке Господа поминаешь, когда тостуешь?…
— Потому и поминаю, что обращаюсь напрямую, безо всяких промежуточных инстанций в виде попов, имамов и прочих Римских Пап. И я, между прочим, не атеист, а агностик…
— Чего-чего? Переведи…
— Лелек, оставьте Ваш искрометный солдатский юмор… Ну, я уверен, что Что-то есть, но вот что именно — человеку познать не дано в силу граничности мышления. Как рыбе не дано представить, что кроме воды есть суша. Поэтому я считаю, что расписать красками доску, а потом слюнявить ее по выходным и ставить перед ней свечку, считая, что смотришь в глаза бога, есть неимоверная глупость. Это же, по сути, то же самое, что падать ниц перед горящим деревом, например, или каменным идолом. Или перед крокодилом, как египтяне. А они ведь тоже были уверены, что бога зрят воочию, а не рептилию.