Не дожидаясь завтрака, приготовлением которого озаботился, как обычно, Лелек, мы пошли в раскоп, чтобы посмотреть при утреннем свете на результаты своих вчерашних трудов. Результаты видны были не очень хорошо, потому что за ночь с потолка пещерки осыпался небольшой пласт песка, частично заваливший разрытые мною кости. Сегодня все придется начинать по новой. Но для начала надо будут увеличить свод, сняв слежавшийся песок почти до корней растущий сверху растений, иначе наши труды так и будет засыпать струящимся песком.
К полудню, поочередно сменяя друг друга и сетуя на то, что в нашем багаже имелась всего одна лопатка, мы очистили потолок от сыпучей породы. Перекусили запеченной на веточках рыбой, которую инициативный Лелек успел наловить рано утром, когда все еще спали, и запили ее сладким как сироп чаем.
— Слушай, дружище, тебе что, тяжело стало излишки сахара нести? — саркастически поинтересовался Миша.
— Нет. Просто нам сегодня много сил понадобится, так что глюкоза не повредит, — объяснил повар свою расточительность.
Я залез в пещеру и принялся копать вглубь, словно собирался проложить под «аппарелью» тоннель. Песок отбрасывался на расстеленные штормовки, которые по мере заполнения ребята выносили наружу, к кустам. Копал я, однако, не долго. Очередной, четвертый по счету, скелет лежал на остатках деревянного ящика — хорошо сохранились лишь металлические защелки и поперечная оковка. А чуть ниже останков лопата обо что-то звякнула. Я аккуратно разрыл руками находку.
Передо мной, похожие на сильно уменьшенный в масштабах штабель шпал, высились покрытые бурыми разводами металлические брусочки, блеснувшие в сумраке пещерки тускло-желтым…
Полностью мы раскопали захоронение только через два дня лихорадочной, с редкими перерывами на еду и сон, каторжной работы. Пещерка к этому времени превратилась в настоящую пещеру, просторную и темную. И если бы сюда каким-то чудом попал незабвенный граф Монте-Кристо или, скажем, Али-Баба, они бы наверняка испытали острый приступ дежа-вю.
Содержимое сгнивших ящиков грудой лежало на каменисто-песчаном полу пещеры, а мы, не слыша друг друга, орали радостно что-то бессвязно-матерное, приседали, с сухим треском хлопая себя грязными ладонями по ляжкам, мычали, крутя головами и стучали один другого кулаками по спинам, а кто-то, кажется — Болек, даже пытался пойти вприсядку, но не смог, потому что в склепе было тесно — и, упав на спину, стал дрыгать в воздухе руками и ногами…
Когда схлынула волна первого возбуждения, мы сложили найденное в одну общую кучу и, отдуваясь после только что пережитого эмоционального взрыва, уселись прямо на холодный пол, привалившись к сыпучим стенкам и бессмысленно улыбаясь.
— Время собирать… — тихо выдохнул Болек.
— Слушай, Мишель, а в чем это оно? — спросил я, пытаясь ногтем счистить с бруска бурый налет.
— В крови, дружище, в крови… Кровавое золото… — Миша неопределенно хмыкнул.
Да, пришло время собирать. Правда, не мы разбрасывали, но ведь Экклезиаст и не говорил, что собирать должен непременно тот, кто разбрасывал — он просто констатировал, что всему приходит свое время. Вот оно и пришло, это время. Наше время.
Человеческие останки мы аккуратно перенесли ближе к стенам. Судя по обнаруженным черепам, погибло на этом месте когда-то восемь человек. И они именно погибли, так как их истлевшие тела лежали поверх десяти сгнивших ящиков в причудливых неестественных позах, которые не принимает человек, уходящий из жизни добровольно. А кроме этого, у двух убитых в черепах зияли сквозные дыры, от которых лучами разбегались мелкие трещинки, а еще у одного правая рука, до сих пор сжимавшая останки револьвера — барабан обозначался цилиндрическим утолщением на ржавой полосе рассыпавшегося в труху металла — была, похоже, отрублена топором или шашкой: обе лучевые кости были не переломлены, а именно… ну, перерезаны, что ли. Словами объяснить трудно, но когда смотришь своими глазами, сразу все становится очевидным.
А в ящиках… Господи, чего здесь только не было: наваленные грудой слитки, россыпи монет с гордыми профилями давным-давно почивших монархов и надписями на разных языках, литые чаши с барельефами бородатых людей в длиннополых одеждах — вероятно, церковная утварь. Не было только непременных для книжных кладов искрящихся самоцветов и перламутровых нитей жемчуга. Правильно, на дворе — не семнадцатый век, и не Карибы… Да еще, пожалуй, не хватало для полного антуража тяжелого сундука из дубовых плах с медной или бронзовой угловой оковкой и массивным двухпудовым замком.
— Однако, — промолвил Лелек, вертя в пальцах большую, похожую на шоколадку в яркой фольге, монету с растопырившимся орлом на реверсе (орел был одноглавый, стало быть — не российский), — как же мы все это дело домой потащим?
Вопрос остался безответным. Действительно — как? В рюкзаки напихать, так их от земли потом не оторвешь. Да и не поместится все в рюкзаки. Даже половина не поместится. И не ждет нас в укромной бухте быстроходный двухмачтовый бриг с резной фигурой под бушпритом и загорелым впередсмотрящим на марсовой площадке…
Мишель разрешил отметить находку:
— Но скромно, господа флибустьеры, скромно. У нас еще есть, что обсудить на сегодня.
А потому после ужина мы долго сидели у костра, потягивая презентованный бабкой Митрофанихой самогон, и разговаривали. Вернее, размышляли вслух на тему извечного вопроса «Что делать?», в смысле — что делать дальше.
Пока готовились к походу, пока бродили по тайге, казалось — найдем колчаковский обоз, и все проблемы будут позади. Ан нет, настоящие проблемы только теперь и обозначились. Во-первых, как мы сообразили достаточно быстро, нашли мы далеко не весь обоз, а лишь его часть, причем часть малую. От силы — одну подводу.
— А что ж они его бросили-то? — продолжал задавать вопросы неугомонный Лелек.
— Да мало ли что могло случиться, дружище. Лошади пали, или ось у телеги сломалась.
— Ну, перекинули бы груз на другие телеги.
— Ты рассуждаешь вполне логично. Но с точки зрения «челнока»: не влезло в этот самолет, впихнем тюки в следующий… Видимо, не могли они подводы перегружать, и без того, значит, тяжелые были.
Из этого следовало «во-вторых», а именно: идти ли нам дальше, к Егоровке, чтобы продолжить поиск основной части обоза, или же удовольствоваться тем, что есть. Того, что лежало мерцающей грудой на земляном полу рукотворной пещеры, нам хватило бы на всю жизнь, еще и потомкам бы осталось. До седьмого колена. Но ведь денег, как известно, никогда не бывает много. А посему мы с Болеком, распаленные сказочной удачей, настаивали на продолжении изысканий. Однако более благоразумные и трезвомыслящие Миша с Лелеком пытались нас переубедить.
— Да поймите вы, остолопы, — кипятился Лелек, — еще не известно, найдем мы вообще этот обоз или нет.
— Ну а почему же не найдем? Этот-то… э-э… эту часть нашли же? Нашли. Значит, и другую найдем!
— Ну и самомнение у тебя, дружище. Эту-то захоронку нашли чисто случайно…
— Ну как же так случайно?…
— Да так случайно, мать твою так! Полезли бы на обрыв напротив брода — и протопали бы уже треть пути до Егоровки, а эти ящики с мертвяками так бы тут под землей и остались лежать до скончания веков!
— И мы же не говорим, что обоз не надо искать вообще. Мы говорим, что не надо искать сейчас.
— Правильно, Лелек. Возьмем, сколько сможем, а потом вернемся и за этим, и за большей частью. Ближе к осени или на следующий год. К тому же нам еще проблему с «синими» как-то решать надо, не забыли?
— В общем так, мужики, — резюмировал решительно настроенный Лелек, — лучше синица в руках, чем «утка» под кроватью. Так что — идем домой, и точка.
Под натиском тезиса о синице и после обещания возобновить поиски позже, мы сдались. Да и то, не век же нам по тайге мотаться. Хочется уже вернуться к благам цивилизации, к душу, газовой плите, автотранспорту, Верочке… Соскучился я, оказывается, по своей малогабаритной квартирке и по возможности залезть в холодильник и съесть все, что будет душе угодно, а не то, что выдает согласно строгой раскладке продуктов скупой завхоз Лелек.