Наклонилась в идеальном penche, так, что ноги были прямой линией перпендикулярно земле. Сунула руку в сугроб и медленно вытащила цветущую розу. Выпрямилась.
— Прошу.
Карина приняла комплимент. Рассмотрела. Лепестки оказались тонкими кусочками сырого мяса. Взглянула на незнакомку и осознала, что не может определить, как та выглядит. То ли обнажённая, то ли окровавленная, единственное — башмачки на ногах точь-в-точь как подарок от Риты. Снег таял под ними, шипел, испарялся.
— Красивые, да? Если роза — всего лишь комплимент, то вот и сам дар. Смотри, как блестят, как переливаются. А как в них удобно, как легко, моя дорогая! Гляди.
Она встала на кончики пальцев, непринуждённо, словно воспарила. Красуясь, повела одной ногой, другой, затем двумя одновременно, в самом деле на мгновение воспарив. Захихикала.
— Возьмёшь?
— Зачем?
— Ну как же, моя дорогая! Потому что ты понравилась ему, ты заслужила, настрадалась. Потому что нельзя портить праздник недугами тщедушного тела. Танец не должен прекращаться. Они спасут от агонии, вернут силы.
— Мне хватит и своих.
Незнакомка улыбнулась, и на мгновение показалось, что у неё разорваны губы, выколоты глаза.
— Нет. Эта боль у тебя не впервые, так ведь? Сколько в прошлый раз ты восстанавливала крепость тщедушного тела — два месяца или три? Дорогая, спаси себя от позора, да и разве ты не хочешь стать моей сестрой? А, сестричка? Нам будет так весело вместе! Я научу тебя grand jete, подправлю фуэте, а то, вращаясь, ты не отводишь колено в сторону. Ты раскроешь нам секреты своих «современных» направлений. У меня также есть сестрички, знающие премудрости народного танца, видела бы ты, что они могут! Соглашайся, он ищет свежую кровь, новых танцующих сестёр.
— Кто — он?
— Тот, в чьих объятиях не чувствуешь боли. Подумай, дорогая, я оставлю башмачки на столе. Спаси свой танец. Стой! Не уходи! Дай поцелую на прощание.
Карина проснулась, широко раскрывая рот в немом крике. Сердце тревожно колотилось, перед глазами ослепительно светилось красным. И если непонятный страх тут же стал пропадать, то свет оставался, он холодным огнём охватил нечто, лежащее на компьютерном столе. Как только глаза привыкли к яркости, оказалось, что это сияли красные башмачки.
Башмачки она выкинула в мусорку и, не надеясь на чудо, уснула.
***
Конечно же, чуда не произошло. Уже утром с трудом удавалось опираться на правую ногу больше одной минуты, а к репетиции боль накопилась настолько, что лишила какой-либо возможности станцевать хотя бы малую фазу. Только если это не индийские хасты, ну или тектоник руками.
Девочки репетировали без Карины, и потому каждый из трёх танцев был пустым, простым и бессмысленным. Рита, скромно улыбаясь, уже в который раз предложила заменить её, но от идеи этой смердело очередным чудом. Способна ли двенадцатилетняя рядовая танцовщица (нисколько не гимнастка или балерина) исполнить хотя бы changement de pied, после чего, не падая, не сбивая своих подруг, тут же перейти к ирландской джиге? Ответ казался неочевидным лишь одной Рите.
— Нет.
— Я смогу!
— Не сможешь.
Рита разревелась — ну а как иначе? — и, вынуждая других учениц ждать, побежала в раздевалку. Карина похромала следом, нехотя, медленно. Возможно, слишком медленно, ведь Рита уже успела отрезать себе ногу. Та, обтянутая голубой штаниной танцевальных бридж, валялась у лавочки, являя идеальный срез желтоватого жира, мяса и немного выступающей спиленной кости. Крови, к удивлению, не было, даже когда Рита воткнула нож во второе бедро.
Карина закричала от ужаса, срывая горло, как вдруг заметила, что на месте девочки сидит незнакомка из сна.
— Лишь тот достоин наград, кто трудиться рад, угу, Кариночка?
Кариночка вынырнула из сального болота меж поваленных стволов, сухая, словно вышедшая из зазеркалья. Её тянул за руку пальцами-сосисками Максим Геннадьевич, успевая непринуждённо разговаривать:
— Мы производим сырое мясо: нарезанное, в виде фарша, обработанных тушек, — всевозможные колбасы, сардельки, гибридного вида полуфабрикаты. Сырьё может быть одним, но исходный вариант всегда разный, Кариночка, благодаря инструменту, ведь, как говорится, у хорошего мастера такова и пила. Мясорубки, шпигорезки, фаршемесы, слайсеры, ножи, даже массажёры, представляете, всамделишные массажёры! Отобьём, измельчим, разотрём, смешаем, распилим. Из испорченной курицы сделаем идеал, из испорченного человека — профессионала!
Максим Геннадьевич вручил Карине розу из лепестков нарезанного на слайсере мяса и, не дожидаясь ответа, поцеловал, затмив взор жирной шеей, накрыв глаза тонкими губами.