— Угу. Мы придём ровно через двадцать минут. Не отвлекайтесь от праздника. Но, пожалуйста, напомните диджею о флешке с музыкой.
— Обязательно.
Дверь захлопнулась, вернулась хрупкая тишина. Две девочки в костюмах снежинок отпросились в цеховый туалет, оставшиеся просто суетливо бродили вокруг оборудования, пританцовывая, повторяя движения, нервно переговариваясь.
— Карина Анатольевна, простите… вы точно справитесь?
Карина тяжело вздохнула и постаралась расслабить лицо, уже готовое выдать пароксизм злости. Меньше чем за неделю Рита ей разонравилась, хотя до этого была любимицей. Последней каплей стали сегодняшние обсуждения с другими девочками в автобусе. Карина слышала, как её за спиной называют сбрендившей, сумасшедшей. Воистину библейское предательство.
— Справлюсь, Рита.
— Прям точно? Простите меня, но… я боюсь.
— Точно, Рита. Видишь на том табурете башмачки? Помнишь их?
— Да, я же их и подарила.
— Так вот, оказалось, что в них я могу танцевать. Не знаю уж, благодаря чему — чуду или просто удобству, но это факт. Поэтому не волнуйся за меня и спокойно делай то, что должна. Как и договаривались, поведёшь девочек на вступление, вы отыграете, и на port de bras (толь руки изящней держите) появлюсь я. Всё будет хорошо. Ладно?
Глаза заслезились, но Рита не заплакала. Мягко улыбнулась.
— Ладно.
— Вот и чудесно. Время подходит. Так, девочки, занимаем места, идём за Ритой. Не волнуйтесь, вы все большие молодцы, я горжусь вами. Ошибётесь — не страшно, просто возвращайтесь к фигуре, к движению, хорошо?
«Ошибусь сама — перережу себе глотку. Здесь же», — подумала Карина, улыбаясь.
— Всё будет хорошо.
Оставшись одна, она некоторое время старалась унять дрожь в руках, прислушиваясь к тишине, голосу Бабы Мороза, объявляющую танцевальный коллектив, после чего быстро — насколько возможно — прохромала к табурету и бережно подняла башмачки. Карина малость приврала Рите, ведь надевала башмачки дома буквально на мгновение и, почувствовав укол холода, услышав голоса, тут же скинула. Мистика — не то, что хотелось впускать в свою жизнь.
— Моя дорогая, давай помогу, — шепнули за спиной.
Карина не успела даже испуганно вздохнуть, как её мягко толкнули на табурет. Башмачки поднялись в воздух, ленты вытянулись, расправляясь; стельки, пятаки, стаканчики мелко задрожали, сминаясь в невидимой хватке. Без каких-либо вкладышей башмачки легко, моментально, безболезненно (разве что обжигая холодом) налезли на ступни. Длиннющие ленты сами обвязались вокруг ног причудливым образом, с бантиками и переплетениями. Невидимые губки чмокнули в щёку.
— Сестра.
Судя по музыке из столовой, приближался выход Карины. Одним коротким движением она встала, поднявшись на носки, — без боли, но и без чувств, ведь ноги парализовало, хотя каким-то образом они двигались в pas de Bourree. Двигались под туманный ритм скрипок, флейт, аккордеона и множества других инструментов, звучащих отовсюду, становящихся всё громче и громче.
Во всём цехе с жутким шумом включился свет. Находившиеся до этого в тени мясорубки, куттеры, волчки, шпигорезки, массажёры, фаршемесы, слайсеры задвигались, застучали, заколотили, заскрежетали. Ноги принялись отбивать чечётку под производственный шум. Карина задыхалась от ужаса, не в силах остановить саму себя. Когда из-под её башмачков стали выжигаться искры, ей удалось закричать. Одежда и рюкзаки девочек вспыхнули в ту же секунду, задымилась юбка. Завыла пожарная сигнализация.
— Что за шум, что вы устроили?! — Из столовой в цех ворвался один из празднующих.
От увиденного он на мгновение застыл. Этого мгновения хватило для того, чтобы прочная фабричная дверь, которую мужчина открыл пинком, ни с того ни с сего зарядила ему в лицо. Душераздирающе хрустнуло. Бедолага повалился на спину, забрызгивая косяк кровью из носа. Дикий хохот пронёсся под потолком, откуда ни возьмись взявшиеся мандолини и бузуки заиграли мотив сиртаки. Из огня стали выпрыгивать горящие женские тени, что быстро окружили Карину и повели скрёстным шагом в столовую, игриво перепрыгивая через зашибленного дверью мужчину.
Суета в столовой из-за пожарной сигнализации с появлением Карины превратилась в апокалипсис. Тени разлетелись, поджигая столы, людей. Сама Карина, обливаясь слезами и пытаясь сбить огонь с юбки, скакала и притоптывала, как ей показалось, в импровизированном «казачке» под гармонику, дудки и могильный освист сестричек. Но даже сквозь эту музыку явно пробивались бас Бабы Мороза, в основном матерящейся, и крик Максима Геннадьевича.
Из луж от разбитых бутылок с шампанским выныривали руки и хватали людей, бегущих к одному из трёх выходов. Коридоры полыхали, дверные проёмы изрыгивали дым. Огня было слишком много для завода, состоящего в основном из металла, стекла и пластмассы.