Девочки жались в углу, впереди всех была Рита, что обезумевши водила взглядом по сторонам. Карина, показывающая под фортепиано вариацию Джульетты, пыталась докричаться до них. В глиссаде приземлилась на спину затоптанной женщины, лежащей лицом в собственной рвоте, грациозно шагнула, ещё и ещё, но в другую сторону. Столкнулась с Бабой Морозом, которая вопила благим матом и сбивала пустым подарочным мешком огонь со старика, что, впрочем, уже не двигался. Карина встретилась с ней взглядом, протянула обожжённые руки в сторону девочек.
— Спасите их, пожалуйста, спасите! Выведите отсюда.
Подчиняясь ритму мелодии, развернулась в detourne, отбив искры из-под ног. Услышала за спиной:
— Пиздец, блядь!
Слепо взмолилась снова:
— Пожалуйста! Они же дети! Выведите их, прошу! Через производственный цех, там почти нет огня!
Закружилась в бесконечных фуэте, быстро и легко, отводя колено в сторону, как и положено. И, как и положено, лишила себя возможности продолжать разговор. В огненном калейдоскопе заметила, как Баба Мороз повела девочек сквозь дым и поваленные столы к двери. Крикнула, не надеясь получить ответа: "Спасибо!".
Заиграла кадриль. С протяжным звуком баяна горящие, стоптанные, сломленные тела поднялись с залитого кровью и измазанного едой пола, захихикали голосами сестричек. Объединились в пары. Карину подхватил тот самый мужчина, которого пришибло дверью. Судя по смятой ключице и выпадающему языку, убегавшие фабриканты отбили ему шею и грудь. Глаза были прикрыты, подбородок весь в крови, нос разбух. Карина, беззвучно рыдая, отворачивала голову, пока он держал её за талию и закручивал в танце.
Пары разошлись. Девушки образовали квадрат, каждая — в обугленном платье. Притоп, па-де-баск. Та, у которой была распорота губа и вместо глаз блестела кровавая каша, заговорила голосом незнакомки из снов:
— Разве это не прекрасно, моя дорогая? В его объятиях не чувствуешь боли! Танец должен продолжаться!
Неожиданно и совершенно не к месту Карину подхватили на руки. Она закричала и попыталась отбиться, но быстро осознала, что на этот раз кавалером был не труп с разбитым носом. Её, тяжело дыша, нёс Максим Геннадьевич — с обожжённым лицом, без ресниц и бровей, но живой. И пока она была в его руках, ноги её быстро-быстро шагали в воздухе под отдалённые выкрики-заклички, гуканья и уканья. Вблизи же раздавались восклицания сестричек:
— Куда?
— Она наша! Наша!
— Прими его дар. Танец не должен прекращаться.
— В его объятиях не чувствуешь боли.
— Вернись.
Максим Геннадьевич забежал в производственный цех, звенящий и скрежетащий от работающего оборудования. Грубо положил — почти что скинул — Карину на пол и захлопнул дверь, запер на ключ. С обратной стороны не стучались, были слышны лишь перешагивания и смешки — тела танцевали.
— Пизда дрозда… — Максим Геннадьевич, выдыхая, обернулся. — Ебать-копать…
Карина уже успела подняться и потому семенила-перешагивала под мотив «Берёзки». Ходила вокруг сгоревшей зимней одежды девочек, огибала фаршемесы.
— Кариночка, я надеюсь, вы в адеквате?
— Да. — Шмыгнула. — Просто не могу остановиться.
— Не беда. Объясните мне вот что, Кариночка, как эту оккультную херобору прекратить? Ведь кажется мне, что началось всё из-за вас. Без обид, но из живых, танцующих и дышащих огнём вы у нас тут одна.
Карина ещё раз шмыгнула.
— Снимите с меня башмачки — всё остановится.
— Так просто?
— Наверное. Только скорее, пока не заиграла другая мелодия.
Максим Геннадьевич, закатывая рукава оборванной рубашки, быстро подошёл. Не дал Карине уйти от него в танце — обнял за талию и плутовской подножкой сбил равновесие. Медленно, аккуратно опустил. Карина вцепилась руками в холодный пол, чтобы сдержать дёргающиеся ноги.
— Как же вы, Кариночка, обгорели… Не бёдра, а сплошное мясо. Кошмар. Вам не больно, если я здесь потяну?
— Я ничего не чувствую. Снимайте башмачки.
— Хорошо.
Карина покорно ждала, поражаясь тишине. Оборудование гремело гомерически, но не было слышно ни треска пожара, ни смеха сестричек. Ей захотелось увидеть ноги, чтобы узнать, продолжают ли те танцевать.
— Не выходит.
— Почему?
— Понимаете, Кариночка, технически на вас нет башмачков…
Карина приподнялась на локтях, взглянула. Ступни до сих пор подрагивали, мягко-мягко ступая на носках. Ноги в самом деле выглядели ужасно — розовое мясо, обугленная кожа, всё сочилось мутной сукровицей и пахло невыносимо. Одни лишь башмачки выглядели так, словно не прошли сквозь ад — как новые. Максим Геннадьевич потянул за ленту. Карина увидела, как за лентой натянулась кожа. Дёрнул за шерсть на краях союзки — тот же эффект. Открытием это было дрянным.