Светлана Николаевна сочувственно кивнула.
– Какая у вас красивая ручка, – попыталась она как-то подбодрить отца.
– Ничего, что красные чернила?
– Сойдёт! Если что – потом перепишем.
Вскоре колеса заскрипели, автомобиль остановился у невысокого металлического забора, за которым выглядывала крыша одноэтажного дома с зелёной черепицей.
Андрей Иванович поспешно вышел наружу и потянул калитку – заперта.
– Ева! Ева! – громко пробасил он, вглядываясь в тёмные окна.
– Здесь можно перелезть, – Виктория Александровна ловко перемахнула через забор и отперла защёлку калитки.
– Я закрывал на ключ, а не на щеколду, – отец быстрым шагом направился по плиточной садовой дорожке в сторону крыльца. – Что это такое?
Он ткнул указательным пальцем в несколько неровных размытых водой грядок и покачал головой.
– Я их не копал… Ева! Ева!
Андрей Иванович громко постучал кулаком по входной двери, продолжая звать дочь.
– Папа? – услышал он тоненький детский голос изнутри.
– Малышка моя, это я, папа! – он схватился за сердце.
Дверной замок тихо щёлкнул. В проходе замерла Ева, вся красная от слёз, в перепачканном грязью свитере. Дрожащая от холода дочь бросилась ему на плечи и крепко прижалась к шее.
– Прости меня, – тихо прошептала она на ухо. – Я хотела вернуться, но не смогла.
– Тише, тише, – Андрей Иванович не мог нарадоваться своему счастью. – Главное, что я тебя нашёл. Пойдём, растопим камин, ты совсем замёрзла.
Наполеон, как истинный император, вразвалку вышел из спальни и громко мяукнул, приветствуя незваных гостей. Светлана Николаевна зашла последней и прикрыла дверь.
– Я принесла дрова, но они не хотят гореть, – выдавила Ева. – Спичка тухнет.
– Нужно от бумажки разжечь, и щепок положить, – отец оторвал несколько страниц из журнала и принялся разводить огонь. – Зачем же ты сбежала из дома? Мы тебя весь день ищем.
– Я думала, мы поедем на дачу, как всегда, а ты ушёл куда-то. Я боялась, вдруг мама вернётся, а нас не будет. У неё тут цветики. Я даже грядки для неё сделала. Мама же может их увидеть и тогда вернётся, правда ведь?
По телу Андрея Ивановича пробежала дрожь. Предупредил ли он Еву, что уходит на собеседование? Ему казалось, что да, но вдруг он что-то перепутал?
– Нельзя было без спроса уходить из дома, – камин тихо затрещал.
– Так я оставила тебе записку, – Ева вытянула руку к огню, – прямо на рисунках. Ну, папа-папа – ротозей.
– Я ничего не… – он больно прикусил щеку, вспоминая, как утром все её рисунки спрятал в журнальный столик. Суровый взгляд Виктории Александровны заставил его уставиться на пламя. – Почему ты лично мне не сказала? Нельзя сбегать из дома и оставлять записки, кто тебя этому научил?
Девочка опустила глаза.
– Ты не хотел со мной разговаривать. Теперь у тебя есть ручка, я тебе больше не нужна.
– Не говори так! Ты же моя малышка, я тебя очень люблю! – Андрей Иванович прижал Еву к груди. – Для меня нет ничего важнее тебя, слышишь? Мы остались вдвоём, мы должны быть поддержкой и опорой друг для друга. Ты должна знать, что всегда можешь на меня положиться, а я должен знать, что могу положиться на тебя, я ведь могу?
Дочка закивала, теряя слезы с кончика носа.
– А ты меня точно любишь больше?
Андрей Иванович сунул руку в карман и вытащил ручку. Недолго думая, он бросил её в камин.
– Теперь веришь?
Ева округлила глаза, наблюдая, как мраморный пластик темнеет и плавится. Девочка коротко кивнула и обняла отца.
Виктория Александровна шмыгнула носом.
– Хорошо, что всё наладилось, Светлана Николаевна, простите, что побеспокоила вас.
– Всё правильно, для таких случаев я и нужна.
Только сейчас Ева заметила постороннего человека. Она отшатнулась от отца и с громким воплем «Мама!» бросилась на женщину в форме.
– Я… – Светлана Николаевна с полным недоумением на лице подняла руки вверх, не зная, как реагировать на происходящее.