Первые два дня мы ночевали на постоялом дворе, а днем оборудовали цейхгауз в одной из башен Крома. Цейхгауз — это арсенал, если по-голландски. Ну или армерия, на новомодный французский манер, от слова l’arme — оружие. По идее, находясь на постое в городе, мы должны были бы мушкеты держать на закрытом складе, а не ходить везде вооруженными, как в летних лагерях. Но сейчас официально время считается военным, потому оружными должно ходить не менее четверти личного состава. Как раз одна тройка моего невеликого воинства. Из которых двое — у Симанского, а один — в карауле у армерии. Сторожит то место, где когда-нибудь будут храниться порох, пули и бумага местного, псковского производства.
Целыми днями я мотался хвостиком за господином квартирмейстером по местным мануфактурам, оформляя заказы на все это имущество. Со сроками поставок от нынешней недели до самой весны. И расчеты оформлялись иногда звонкой монетой, но все чаще разнообразными расписками и бумагами, украшенными печатями да вензелями.
Вскоре прибыли офицеры полка. Как и летом, капитаны и майоры скинули свои роты на порутчиков и на каретах укатили в город. Пока мы были всего два командира нашего полка — и пусть я ненастоящий командир, а всего лишь временно назначенный мелд-ефрейтор, — то общались с Генрихом Филипповичем нормально. Не на равных, конечно, но как староста класса с классным руководителем. Однако по мере прибытия командного состава дистанция между мной и секунд-майором стремительно увеличивалась. Сначала до уровня школьник — директор, а потом, когда утром за плечом секунд-майора появился старший батальонный каптернамус с парой писарей, Генрих Филиппович обратился ко мне:
— Эй, солдат!
И, наверное, это хорошо. Пора возвращаться к родному капральству. Сопровождая выданные моей роте две телеги бруса, которые я, «эй солдат», должен «справно и немедля употребить на» чего-то там.
Так что уже через неделю после прибытия я освободился от писарских и адъютантских обязанностей и начал прилежно учиться у мужиков плотницкому делу. Наша артель вовсю работала, оживляла старую прогнившую казарму. Смолили и застилали соломой крышу, конопатили паклей деревянные стены, отскребали вездесущую плесень. Готовили нары, столы, скамейки…
А деньгами меня господин Стродс снабдил с запасом. Пятьдесят рублей серебряными монетами, два рубля медью и несколько расписок в конверте. С пояснениями, какому из каптернамусов с какой бумагой подходить. Но это уже на будущее, после того, как меня произведут в капралы и дадут капральство.
Еще через неделю из Новгорода прибыл Ефим. А на следующий день по Рижской дороге притопала наша рота, вместе с Ниронненом, Фоминым, Годаревым и всеми остальными. Первая из всего полка. Раз уж нас назначили лучшей ротой — надо держать марку! Тем более я своим старанием выбил в качестве награды для всей роты право первого выбора домов под квартиры. А остальным распределять будет Стродс, что останется. Видимо, совершая оное распределение за карточной партией с капитаном роты каким-нибудь тоскливым осенним вечером.
Снег в этом году выпал рано, в конце октября. Ну как — рано? Мужики говорят, что обыкновенно. Ноябрь — это уже нормальная зима. А сходит снег в конце марта. Здесь зимы холоднее, чем в мое время, и более снежные. Нет такого, чтобы дождь на Новый год и первый снег в феврале, как это было там.
Вот так вот. Было там. Я и сам не заметил, в какой момент это время для меня стало «здесь», а мой двадцать первый век стал «там». Уже привык и к местным сортирам, и к тому, что горячую воду надо кипятить, к отсутствию холодильников и полиэтиленовых пакетов, к регулярным церковным постам. Еженедельные походы в церковь на молитву уже воспринимал так же, как раньше с друзьями выбирался в кино или на еще какие воскресные мероприятия. И да, вместе со всеми к воскресной молитве начищал камзол, приводил в нарядный вид кафтан. На церковные службы здесь ходят словно в Мариинский театр. В максимально нарядной парадной одежде и с очень серьезным выражением лица.