Я помолчал немного. После еды казалось, располосованная спина уже не так чешется. Наступило некоторое умиротворение. На какой-то момент закралась мысль: и правда, зачем оно мне все? Кормят, поят, жить есть где… пока не закопают. Вспомнил лицо этого дворянчика, и ненависть нахлынула снова. Какого черта?
Я выпрямился, насколько позволяла поза, глянул в глаза старому солдату и как мог уверенно ответил:
— Да, Семен Петрович. Я самый умный и мне больше всех надо.
— Хех! Горячий какой, норовистый! Думаешь, далеко пойдешь? Не приходит в голову, что обломают тебя, а? И не таких обламывали, знаешь ли. А коли не обломают, так запорют до смерти — и вся недолга. Не думал об этом?
— А пусть и запорют! — снова начал закипать я.
— А ты хитрей будь, вот что! — голос Семена Петровича вдруг стал строгим. — Это ты просто байстрюк молодой, ни кола ни двора, вот и не боишься ничего. Потому что за тобой ничего и нету. А вот если бы у тебя братьев да сестер семеро по лавкам, да хозяйство, да за хатой следить, да жрать каждую весну нечего — тогда бы и норов свой ненужный прятал! Когда надо — шапку ломал бы, когда надо — спину гнул, да не по чину себе проблем не брал! Потому как иначе — убьют тебя и как звать не спросят. Те же и убьют, которые себя защитниками нашими да покровителями величают. Хитрей будь, говорю. Кукиш в кармане спрячь да камень за пазухой, а сам придурковато улыбайся и делай ровно то, что тебе по чину положено. И не сверх того. Тогда жить будешь. А жить будешь — ума-разума наберешься да вес в обществе приобретешь. А там, глядишь, с весом и помощью общества правда на кривду управу найдет. Смекаешь? Не нужен тут твой норов никому. Совсем не нужен, понимаешь?
Где-то я уже это слышал… Ох, тоска зеленая!
— Нет, Семен Петрович. Не понимаю. Все эти слова — мол, потом, как-нибудь, правда на кривду, само собой, без труда и без науки… Все в это верят, но никто такого не видел. А насчет хитрее будь… Вот ты бы как сделал?
Семен Петрович довольно крякнул.
— Молодец! Только что гордый был, а уже подлизываешься. Так и надо! — похоже, старый солдат и правда был доволен. — А как бы я сделал, коли уж выпало несчастье шпиёна поймать да на глаза большому начальству попасться? А все просто бы сделал. Оне такие спрашивають — кто, мол, измордовал? А я в ответ лицо дурацкое делаю и говорю: так, мол, и так, не могу знать, ваше высокоблагородие, оно само как-то получилось, уж больно оне резво побежали, а потом брыкаться изволили. Вот примерно в таком виде. А ты чего удумал? А?
— И чего я удумал? Шпион же вражеский. Ты пойми, Семен Петрович! Я ж не со зла. Оно же так надо, чтобы шпион себя униженным чувствовал, чтобы растерялся и понял, что пропал, что жизни его конец пришел! Оно так надо — унижать. Да, понимаю, что это подло и низко, но пока он не в себе — с него можно много чего вытащить! Потом он в себя придет, придумает, как вывернуться, где соврать, как притвориться. В шпионы же абы кого не берут!
— А ну, цыц! Нашелся тут умник! Тоже мне, дознаватель Тайной канцелярии нашелся!
Старый солдат аж привстал в порыве гнева.
— Вроде уже полгода служишь, соображать должен, где просто вопрос, а где начальство с подковыркой заходит. И вот когда тебе офицер вопрос задает — ты уже должен понимать, что неспроста это. Ты глазки в пол воткни да покрасней. Тогда начальник для вида тебе по морде раз-два, а опосля, тайком от всех, похвалит чем. И служба своим чередом пойдет. А оно как вышло? Ты им не подчиненное положение показал, что ты солдат, а они офицеры. Ты им оскал волчий показал. Они, благородия, что увидели? Что не солдат ты справный, а зверь лютый, в грош их благородство не ставящий. А с волками что делают — знаешь? Вот то-то и оно. Каким бы он ни был, волк, — красивый, шкура лоснящаяся, нрав крутой, бег с такой грацией, что залюбуешься, — а все одно. Увидел волка — убей. Потому как не место волку рядом с людьми. Волку ты — еда. И мальцы, что в хате мал мала меньше мамкину сиську просят — они тоже волку еда. Усек, солдат?
— Нету у меня никаких мал мала меньше да семеро по лавкам. А если по-твоему делать, так и не будет никогда. У тебя-то через общество есть возможность семье чего-нибудь передать. А мне что? У меня только Россия и есть, а больше никого. Вон крестный до вчерашнего дня был. Я его уж за родню почитать начал. А теперь не знаю. Думаю, враг он мне. Как на ноги встану, я способ найду, я его урою, предателя!
Пыхнула трубка, клубы табачного дыма медленно поплыли к низкому потолку.
— Дурак ты, Жора. Как есть дурак. Ефиму ты теперь жизнью обязан. И водкой поить должен до конца своих дней. Потому как спас он тебя вчера.