— Значит, говоришь, позументы?
Ефим перестал кашлять, глянул на меня искоса… Знаю я этот его взгляд. Будто он вообще ни о чем таком не думает и в лице как бы совсем не меняется. Я резко отклонился назад, и тяжелая ладонь Ефима пролетела мимо. Все так же сидя на лавке обозначаю ему удар ногой в бедро. Просто обозначаю, дав понять, что я его могу одним движением на землю сбить.
Крестный досадливо крякнул, чертыхнулся, отодвинул локтем мою ногу и полез в кисет за табаком.
— Растешь, малец.
— Просто ты повторяешься, крестный. Предсказуемый стал, — я скромно пожал плечами.
— Так а что мне с тобой хитрить-то, Жора? Чай, не чужие люди. Хоть во Христе, а все равно родня.
— Угу. Но ты от темы-то не уходи. Что там про позументы?
— Ну а что позументы… Знаешь ли ты, Жора, кто в полку лучше всех играет в карты? Ну или в кости? — и хитро так взглянул из-под бровей.
Я задумался.
— Ну, наверное, Семен Петрович… Или вон у капрала Смирнова видел, что его солдаты с утра и до утра стаканчик трясут… Но я вроде про другое спросил.
— А я тебе по делу и отвечаю. Не гадай, не угадаешь. Лучше всех в полку играет на деньги, если хочешь знать, его благородие господин секунд-майор Генрих Стродс.
— Полковой квартирмейстер? Картежник? — ошарашенно переспросил я. — Так это… и часто он играет? А господин полковник знает? Картежники — они же азартные. Весь полк по миру пустить могут…
В голове у меня закрутилась картина, как наш главный полковой завхоз в образе Кощея, над златом чахнущего, проигрывает в карты все наше жалованье, снабжение, переплавляет на монеты бронзовые полковые пушки… брр!
Ефим ухмыльнулся.
— Не волнуйся. Господин Стродс очень хорошо играет. Просто великолепно. Ему иной раз даже за стол садиться не надо, чтобы выиграть. Соображаешь?
— Э… не очень. Это как так?
— А вот так. Как столкуются между собой вельможные люди — так квартирмейстеру сразу карта прет. И в тот же вечер или через день глядишь — он и в выигрыше остается. То двести рублей выиграет, то пятьсот… Но иногда бывает, что и проигрывает. Причем тоже не абы кому, а тем, кто вчера в офицерском салоне собутыльничал. А ежели вдруг не майоры да полковники вечеряли, а лишь порутчики и ротмистры, да не в салоне, а в кабаке — то назавтра карта прет его подчиненным, ротным каптенармусам. А иногда и фуриеры с унтерами в кости садятся играть. И непременно выигрывают. Понимаешь?
О как.
— То есть… Но зачем такие хитрости? Разве нельзя напрямую передать из рук в руки то, о чем уговорились?
— Ну тут две причины. Первая — это что если все как положено на бумаге через казну оформлять, то эта самая бумага пойдет через все штабы и управления ажно в Петербург. И застрянет там надолго. Бывает, что даже на год, а то и на два… Причем чтобы не застряла бумага, опять же надо поехать туда, в столицу, в самую канцелярию графа Шувалова и с кем-нибудь важным сыграть в карты.
— То есть дать взятку? — кажется, я начал понимать, о чем он.
Ефим недовольно поморщился.
— Фу, какие ты плохие слова говоришь. И где только нахватался такого? Запомни, Жора. Мздоимство — это плохо. Взятки — преступление, а взяточники — государственные преступники. Их надо бить батогами и отправлять на каторгу. Но при этом коротать досуг за карточной игрой — вполне обыденное занятие служивого сословия. Да и карточный долг — это, как говорят, дело чести. Долговые расписки по карточному долгу — они даже надежнее долговых векселей, что на гербовой бумаге писаны да печатями скреплены. Другое дело, что азарт — грех смертный есмь, потому после карточного стола следует зайти в церковь, поставить свечку, исповедоваться да покаяться батюшке в своем грехе. А он на тебя епитимью наложит, чтобы, значит, не грешил больше. Небольшую. Не знаю, как их благородия Богу молятся, а нам, нижним чинам, епитимья обычно скромная — пожертвовать на церковные нужды десятину от выигрыша, а то и поменьше. Можно даже распиской. Понимаешь?
Я покачал головой.
— Не очень. Зачем расписки? Почему нельзя сразу монетами?
— А где ты их столько наберешь, монет-то? Они что у тебя, на деревьях растут, что ли? Это в Петербурге монетный двор есть, где любую монету чеканят. И в столице ее, монеты этой, навалом. Золотой рубль, серебряный, медная копейка да грошики на размен… А чуть в глубинку отъехал — так и все. Раз в год скатается боярин с товаром в столицу, расторгуется, вернется обратно в свое поместье, да по разным распискам монету людям раздаст. А люди эту монету или в церковь снесут, или вовсе в кувшин запрячут да закопают где-нибудь на черный день, в запас. А дальше опять до следующего большого торжища по памяти живут, как встарь повелось, — ты мне, я тебе.