Без четверти десять. Мимо нас верхами прошла кавалькада совсем высокого, дивизионного начальства. Тут я немножечко опешил, если честно. Начальство — это ажно семь штук генералов. Семь! На девять полков пехоты — семь генералов! Да все такие красивые, с плюмажами, с золотыми кистями на всех перевязях и ремнях, золотыми шарфами… Что-то я не очень понимаю, в чем тогда ценность генералов, если их здесь почти столько же, сколько полковников? Плюс за генералами ехала еще свита офицеров чином поменьше, но тоже достоинства не ниже майорского. М-да…
Но, с другой стороны, это внушает некоторый оптимизм. Если тут столько генеральских должностей — то, может, и правда есть возможность дослужиться до такого звания простому солдату? Не такое уж оно и высокое, получается? Ага… Мечтать не вредно. Плох тот солдат, который не мечтает. В эти времена сказано, нет? Вроде Суворов говорил, а вот когда…
Пройтись пешочком от палаточных лагерей до смотрового поля у полковых колонн получилось быстро. А вот дальше дело застопорилось. Выстраивание полков в линии заняло более часа. Причем не обошлось без накладок: при развертывании линии порядки Выборгского полка наехали на место для строя Санкт-Петербургского полка, создалась толкучка, суета и неразбериха. Один из генералов даже вынужден был лично подъехать к полкам и что-то объяснять полковникам, активно жестикулируя. Унтеры постоянно выбегали из строя, указывали куда-то в толпу своими протазанами, кричали капралы… кое-где даже пускали в ход стеки, шпицрутены и обычные затрещины. Лишь к полудню огромная толпа людей в красном кое-как выстроилась в аккуратные батальонные коробки.
Да уж. А я так торопился занять свое место в оцеплении. Боялся пропустить зрелище. Зря. Все действия на смотре происходили очень, очень неспешно. И, кажется, основной фишкой смотра было многократное дублирование команд от старшего начальника к младшим. «Начать движение!» — говорил утром полковник Макшеев. Но не полку, а своему адъютанту. Тот поворачивался к начштаба и говорил: «Приказ его высокоблагородия начать движение!» Начштаба кивал и говорил уже своим адъютантам: «Начать движение!», те поворачивались к стоящим рядом майорам, те — к капитанам, и уже от капитанов ехали люди к ротам, чтобы там порутчики передавали унтерам все то же «начать движение!». И только когда во всей этой цепочке «начать движение» прозвучит из уст капрала — в колонне начиналось хоть какое-то шевеление.
На дивизионном смотре в эту цепочку добавили еще огромное такое звено в виде семерых генералов с толпой адъютантов и офицеров штаба дивизии. Причем ведь каждый участник слышал команду генерала. Но нет, даже не шевелился, пока не получит приказ по цепочке от своего непосредственного начальника. Так и должно быть, что ли?
Потом было приветствие полков. Такое же замедленное и заторможенное. Генералы неспешно подъезжали к полку, говорили ему что-то, что с такого расстояния я слышал как:
— А? А?
Потом пауза, еле различимые крики капралов:
— А! А! А-а!
И, после ощутимой паузы, многоголосый лай нескольких тысяч болельщиков, тьфу, то есть солдат:
— Ава-ава-ава-авава!
После чего генералы ехали к следующему полку и все повторялось.
— А? А?
— А! А! Ага!
— Ава! Ава, ава ав-Ааа!
А зрители ничего так, смотрят не отрываясь. Хотя этому действу до динамики парадов моего времени очень и очень далеко. Одно радует — мой полк выглядит лучше других. Все линии ровненькие, отвечают слаженно, знамена нарядные, желто-красные. У других все хуже. Потому что и сами они бестолковые, и вообще.
Какой-то малец поскреб пальцем жестянку на моей патронной сумке. Я резко повернул голову.
— Дяденька, а это у вас герб какого полка? — робко спрашивает пацаненок лет четырех-пяти.
Строгим менторским тоном отвечаю:
— Видишь вон в центре значка решетка и воротца? Кексгольмцы мы.