Я неуверенно кивнул.
Майор Стродс пристально посмотрел на меня и продолжил:
— А раз понятно — ступай. Возьми лопату и похорони своего врага по-христиански. Да молитву над могилой прочитай. Потому что ты не зверь. И он не зверь. Он офицер и солдат, пусть я и не знаю, какой вы с ним были страны и веры. И погиб он с оружием в руках, как солдат. Потому и похоронен должен быть как солдат. Это нужно не ему, Серов. Это нужно тебе. Запомни накрепко. Все то, как заповедано хоронить мертвых, — это нужно живым. Чтобы не превратиться в волков диких. Тем более, если ты не во всем соврал и твой враг действительно подорвал гренаду, силясь и тебя прихватить с собой, — это, знаешь ли, поступок. И солдат — настоящий солдат, а не пес дрессированный — обязан воздать почести такому поступку.
Я коротко кивнул, сделал шаг назад.
— Разрешите идти?
Генрих Филиппович указал глазами мне под ноги:
— А золотишко-то подбери. Оно тебе пригодится.
Быстро нагибаюсь, поднимаю слиточек и, разогнувшись, с легкой заминкой говорю:
— Так а что я с ним делать буду? Тем более у меня еще есть, — и с этими словами достаю из кармана остальные четыре слитка и на раскрытой ладони протягиваю их секунд-майору. — Вот кабы монеты были!
Тот вскидывает бровь.
— Вообще-то это золото, Серов.
— Это для вас золото, господин квартирмейстер. А для меня с моим положением — всего лишь фунт мертвого груза в ранце. Будто их мало на меня навьючено, этих фунтов! Кстати, не подскажете — вот это все много или мало?
Стродс усмехается. Протягивает руку, забирает слитки, взвешивает в руке.
— Ну, где-то рублей триста в золоте. Учитывая, что с живым золотом в провинции беда, то можно попробовать сменять на четыреста-пятьсот рублей в серебре. А уж если с умом к делу подойти — то это вся тысяча. Но с умом — это надо в канцелярии соображать. А ты ж вроде в писари переходить отказался, если я правильно помню?
Триста? Вот же елки-палки. Я думал — побольше выйдет. Ну да ладно.
— Разрешите идти?
— Ступай, Серов. Пока мы соберемся — ты должен уже обернуться. А нет — так догонишь. И вот еще что. Возьми с собой пару солдат из тех, с кем в одной команде рекрутов был и кто твою старую одежу видел. От греха подальше — вдруг слуга налетчика его раньше найдет?
Небо с утра затянуло тучами, потому копал я уже в сырой, раскисшей от дождя земле. Сашку со Степаном я оставил на дороге и к лесному озеру пошел один.
М-да. Ночью-то, на кураже, я особо ничего такого не чувствовал. А сейчас, при свете дня, место последнего боя шведа выглядело страшно. Да и его останки… Лучше бы я этого не видел. Такое было замечательное решение — сбросить в озеро и свалить, а? Глядишь, так бы и остался в памяти этот ночной бой как азартное приключение.
Но — надо. И майор приказал, да я и сам чувствовал, что так — правильно. Видеть все неприглядные последствия решения, принятого в горячке, — это как-то… мотивирует, что ли. Да и вообще, урок мне на всю жизнь. У всего на свете есть и свои следы, и свои последствия. Так устроена жизнь: само событие происходит за минуту, а последствий да пересудов о событии — на месяц, а то и на год. Говорят, у полицейских такая работа. Задержание преступника — момент, написание отчетов о задержании — тонна бумаги и вечность времени.
Я вытаскивал из озера останки погибшего и думал, что так и не спросил его имени. Теперь уже и не узнаю. И никто не узнает. А еще подумал, что мне очень не хочется умирать. Вот вообще никак. И уж тем более — самому. Ну вот так если подумать — что бы я с ним сделал, если бы он не достал гренаду? Убил бы? Вряд ли. Чувствую — рука бы не поднялась после разговора. Да и не умею я этого. Взял бы в плен? Ага, оно мне надо, такие пленные? Опять же, из плена можно бежать. У живых всегда есть шансы. А у мертвых… Другое дело, что если бы не толстяк с его электричкой — не было бы сейчас никакой могилы. Лежали бы мы вот так бы оба, облепленные муравьями… брр!