- Не было, так будет, - настаивал он.
- Вряд ли. Там всего десять тысяч населения. Это даже и не город вовсе, одно название.
- Да пойми ты - это же телефонный разговор из нашего будущего! А для них оно прошлое и настоящее.
Я понимал. Но, честное слово, я не собирался в Синегорск: сотни километров - ради чего? Да, я хорошо помню его улицы, кончавшиеся оврагами, лощинами и перелесками. Его деревянные дома и нечаянную любовь. А потом - Москва и университет. И все, что было до Москвы, стало для меня другим континентом.
Мы запутались в гипотезах.
Вскоре появились новые заботы. Влах на три месяца застрял в командировке. Я всерьез заболел. В больнице я встретил синюю, прозрачную весну.
Но я помнил о Синегорске. Помнил так, как будто видел…
…Летом в лощинах поднимались высокие травы. В озерах, оставленных половодьем, шуршал тростник. Мы делали из него копья. На холмах трава росла покороче, зато одуванчиков было больше, попадались васильки, и мышиный горошек, и цикорий. Склон казался местами голубым, местами желтым. И какая теплая была там земля! Можно было лечь на бок, и тогда лицо щекотали былинки, шевелившиеся из-за беготни куз-нечиков, мух и жуков. Скат холма казался ровным, плоским, и нельзя было понять, где вершина и где подножье. Сквозь зеленые нитки травы виднелся лес, и светилось над лесом небо, то сероватое, то розовое от солнца - какое захочешь, как присмотришься. И можно было заставить землю тихо поворачиваться, совсем как корабль.
Весенняя интермедия
Ко мне в палату однажды пожаловала Верочка. Говорили о каких-то пустяках, о работе. Я поймал себя на том, что отношусь к ней без предубеждения. Здесь, в больнице, с помощью старых книг и личных наблюдений я вывел формулу обычного человека. И в этой формуле было все: любовь и мечта, расчет и
глупость, порыв и терпение. Все во всех, хотя и в разных пропорциях. Или, может быть, такова жизнь, что заставляет проявлять то одно, то другое свойство?
- А как со встречным временем? - спросила она напоследок.
- Не знаю.
- Жаль. Мне это очень понравилось.
- А мне скучно. Особенно с тех пор, как я попал сюда. Принеси мне книги из моего стола - Слокама, Колдуэлла, Фоссета, Мелвилла, Лондона, всех принеси. За это я расскажу тебе потом о времени. Нет, постой. Я сейчас скажу. Время - это громадный кашалот, который закусывает вселенной и выплевывает косточки.
Я дал ей телефон Вальки (в больнице телефон почему-то не работал), и он явился на следующий день.
- Надолго? - спросил он.
- На месяц. Где был?
- На Волге. В полях-лесах антенны ставил.
- Радары? . ..
- Нет, радиотелескопы, представь себе.
- Ты отощал, как серый волк. Тебе бы на мое место. Жизнь спокойная. Лежи и думай. А хочешь - просто лежи. Только вот что, Влах: обалдел я слегка, понимаешь? Валяешься с утра до утра, и мимо санитарки снуют несносно. Принеси мне брюки и свитер.
- Зачем тебе… - начал было он.
- Штаны и свитер, - отрезал я. - У меня же здесь все отобрали. Вот ключ от квартиры.
Я смотрел ему вслед и думал. Что ж, может быть, и для него придет время открытий. Поеду ли я в Синегорск? Я чувствовал, что он прав. И эта правота не нуждалась в моем решении, не зависела от него.
В эти несколько недель, пока я лежал на больничной койке, странные мысли приходили в голову. По вечерам я видел кусок черного звездного неба между занавесками, и мир казался мне просто пустым ящиком, который я мог наполнять раскрашенными кубиками с написанными на них словами: «время», «жизнь», «грусть», «счастье», «человек» - всеми словами, какие я знал.
И в каком бы порядке я ни укладывал эти кубики, в ящике еще оставалось очень много пустого места - он был просто бездонным.
Наконец мне надоедало смотреть на звезды и размышлять о сознании, творящем мир. Я окунался в книги, которые мне принесла Верочка. Это были книги, многие из которых я и раньше читал. Они до поры до времени валялись в моем рабочем столе, словно поджидали удобного случая, чтобы снова рассказать мне сказки о Полинезии, Галапагосских островах и обоих полюсах - Северном и Южном. Я понял, что все они - Нансены, Магелланы, Колумбы, Лазаревы, Амундсены, - даже если они шли среди заснеженных торосов, в конце кон-цов, надеялись открыть волшебную страну, отгороженную от остального мира ледяной стеной.
Книги тоже надоедали.
Ветки багульника, которые принесли моему соседу по палате, то пропадавшему в коридоре, то напропалую игравшему в шашки, напоминали о весне. Еще больше хотелось на воздух, и Сафонов наконец принес одежду.
Он пришел через три дня, которые следовало бы принять за один - так они были похожи (я уже давно узнавал о днях недели из случайных разговоров).