- Не стоит думать об этом, - сказал Сергей на прощанье. - Допустим, что гипотеза неверна. Допустим невероятное: это другая Вселенная в точности такая, как наша. Ну и что? Раз доказано полное тождество, значит и там есть свой исследовательский корабль «Уран», в точности такой же. И я разыщу его. Полное тождество, понимаете? А точнее, симметрия. Один чудак физик строго доказал, что в этом случае должен был бы соблюдаться закон зеркального отражения. Бели удастся, к примеру, привезти оттуда журнал, то читать его придется справа налево. А если журнал будет переправлен дважды, то его не отличить от нашего.
Это, конечно, была шутка. Может быть, не совсем удачная. Черешнин помнил, что среди двадцати моделей Вселенной несколько было создано шутки ради.
И все-таки какое-то предчувствие не давало ему спокойно заснуть.
Сейчас, оставшись один, он лежал с открытыми глазами и слушал, как остывал мотор. Короткая северная ночь постукивала минутами, темнота то слегка сгущалась, то таяла. Гурьбой пробежали едва различимые темно-пепельные облака. Небо быстро менялось, дрожали странные лесные тени, приближалось утро.
Ожидание и бездействие стали нестерпимо томительными. Он осторожно достал из-за сиденья двустволку в старом брезентовом чехле, положил в карман десяток тугих папковых патронов и пошел в ту сторону, где едва намечалась зеленоватая полоса рассвета.
Он шел по сухой, потрескивающей хвое, раздвигая смолистые ветви, от которых воздух был густым, как настой.
Где-то тут, недалеко, немного к северу и немного к востоку, был его старый дом. Он помнил город над светлым северным морем и ветры, приходившие сюда со всех сторон света, чтобы бороться с волнами.
Сколько лет прошло с тех пор, как он в последний раз ходил с сыном за форелью на Белый мыс и еще дальше, в Концезерье! Он и сейчас, наверное, нашел бы дорогу к им одним знакомому ручью, где через полчаса можно было бросить в багажник брезентовую сумку с форелями. Или к холодному водовороту, где прижились речные раковины-жемчужницы и где они раз, промокнув до костей, нашли все-таки несколько серебристых горошин.
Море он не любил. Может быть, потому, что на море человек во многом зависит не от себя. Прокричит невидимо гагара, прилетит северик - северный ветер, завяжется непогода, попробуй тогда пробиться через клокочущую воду, которая поливает, кажется, и снизу, и сверху, и с боков. Редкий катер удержит курс.
Да что море! Весенние реки во время сплава, просторные, как моря, и ветер, острый, как нож, - разве не сильнее человека?
…Майским утром они с сыном смотрели, как вяжут плоты, как спускают кругляк на воду, как сплавщики, управляясь одними баграми, разводят заторы. Легко ли удержаться от соблазна самому прокатиться с багром в руках? Черешнин видел, как бежал он по бревнам, словно по шаткому мосту, как упал, как повернулось под ним предательское бревно и подоспело со стороны другое - огромная сосна, выскочившая из стремнины. Не помнит только Черешнин, как сына вытащил. Кажется, кто-то из сплавщиков помог, а может быть, уж после подбежал народ.
Отняли парню левую кисть, а новую сам не захотел. «Подожди, отец, - сказал, - писать, работать и так смогу, летать тоже разрешат, а это - после успеет-ся». Так и не успелось пока…
Помнил он сына и в день отлета, удивлялся немного: как ему, такому скромному и внешне не особенно приметному, честь оказали, вторым пилотом послали. Видно, разбирались все-таки в людях…
С тех пор как Черешнин остался один, он вел, в сущности, полубродячую жизнь, и она ему нравилась. Сколько городов увидеть довелось и сколько людей! А рейсы сквозь леса и заснеженные равнины, когда кажется, что машина летит над землей!
За много лет он исколесил столько, что хватило бы, если выпрямить дороги, до иной звезды. Годы пролетели незаметно, и он спрашивал себя иногда: и это жизнь?
Да, это была жизнь. Он помнил, как давным-давно, еще со своим отцом, сиживал он на озерах, на заводях во время весеннего лёта, когда утки на косых крыльях плюхались на воду из-за розовых березняков. Как шагали они по черной, живой и ленивой воде и грелись у костра, варили чай с брусникой и жарили уток с перьями, обмазав их глиной. Странное это было время.