Поднимаясь все выше, малиновое, как драконий глаз, солнце выглянуло из-за горного склона, заросшего густым лесом, а мы, трое англичан, в трусах и кроссовках, шагали по тропинке, потные, напуганные и злые.
Мне хотелось уйти как можно дальше, для того чтобы ни крестьяне не нашли тело, ни деревенские вечно голодные собаки. С другой стороны, нам нужно было вернуться назад, до того как местные жители проснутся и приступят к своим делам. Мы чуть не бежали по усыпанной сухими листьями тропе. Молча, без остановок. Джунгли по обе стороны тропы довольно хорошо проглядывались, и мне никак не удавалось присмотреть подходящее место для нашей ноши.
До меня вдруг дошло, что Мик с Филом находятся в шоковом состоянии. Они вели себя как автоматы, послушно выполняя все, что бы я ни сказал.
Мы прошагали примерно с полкилометра от деревни, когда я решил остановиться, заметив шагах в тридцати от тропы лощинку, заросшую кустарником, с красной потрескавшейся глиной по склону. Мы все тяжело дышали. Положив носилки на землю, я отправился посмотреть, годится ли для наших целей эта впадина. Конечно, было бы лучше выбрать другое место, но, на худой конец, и это годилось. Мы вывалили труп под кусты вместе с канистрой и ножом, а сверху, как могли, закидали глиной.
– Пошли обратно, – отдуваясь, предложил Мик.
– Подожди, – остановил я его.
Я настоял на том, чтобы положить носилки поверх могилы и забросать их листьями, сучьями, камнями. Таким образом, даже если кто-нибудь и пройдет рядом, все же не сможет обнаружить, что здесь зарыто. Мы проделали все это дрожащими руками.
– Возвращаемся, – сказал я наконец.
Мы поспешили назад, так и не дождавшись, чтобы у нас успокоилось дыхание. Выглядели мы скверно, еще и в крови перемазались. А солнце взбиралось все выше, и день набирал силу с угрожающей скоростью. Пока мы бежали по тропинке, мы пыхтели, сопели, и звук нашего тяжелого дыхания тянулся за нами по джунглям как туман и рассеивался в небе неслышной молитвой.
Когда мы приблизились к деревне, я замедлил ход из опасения, что кто-то может услышать наши жуткие хрипы.
Ко времени нашего возвращения крестьяне уже сновали по своим делам. Кукарекали петухи, лаяли собаки. Мы спрятались за кустами и рванули по одному в сторону выгребной ямы за нашей хижиной. Там мы скинули с себя трусы, а потом, отдышавшись, с остервенением намылились и принялись окатывать друг друга водой.
Когда мы вошли в хижину, Чарли сидела скрестив ноги и бесстрастно, как Будда, взирала на наши обнаженные тела. Из всех нас она одна хранила полное спокойствие.
– Повезло нам, – сказала она. – Као был здесь недавно. Я сказала, что вы пошли на маковые поля.
– Молодец, – ответил я. – Точно. Одеваемся и идем на плантации прямо сейчас. Решено.
– Пошли, – согласился Мик.
У Фила был очень болезненный вид.
– Как, Фил, годится?
– Годится, – ответил Фил.
Перед тем как отправиться на прогулку, я развел огонь и сжег наши перепачканные в крови трусы.
32
В полях ни о чем таком разговора не было – во всяком случае, при нас. Мы даже не знали, заметили крестьяне отсутствие парня или нет.
Я говорю «парень», словно знаю, сколько ему было лет. На первый взгляд я бы сказал, что он ровесник Чарли, хотя трудно определить возраст, когда имеешь дело с тайцами. Впрочем, какое это имеет значение! Наверняка где-то жили его отец и мать, но и это мне надо было выкинуть из головы. Я мучительно пытался вести себя как ни в чем не бывало, но нервы у всех были напряжены до предела, и стоило одному чихнуть, как другой вздрагивал. Как ни странно, взаимных упреков не было. Мы вообще не касались опасной темы, прекрасно понимая, как это сейчас важно – притвориться, будто нас занимают совсем другие проблемы. Чарли особо не переживала, ведь убит был не кто-нибудь, а ее мучитель, и спокойно занималась своей трубкой. Мик был угрюм и издерган. Тяжелее всех приходилось Филу. Он проводил много времени на коленях в углу хижины и молился.
Мы не строили никаких иллюзий, понимая, что, возможно, не сумеем выйти сухими из воды. Муторно у нас было на душе, дальше некуда.
Чувствовал ли я удовлетворение от убийства мерзавца, надругавшегося над моей дочерью? Пожалуй, нет: ведь это ничего не меняло. Гнев, обуревавший меня, не утих. Тому, что здесь произошло, суждено было на всю жизнь остаться и для Чарли, и для меня незаживающей раной, отдаваться болью в душе. Я не испытывал жалости к парню, зарытому в джунглях, но то, что нам пришлось пережить, отнюдь не способствовало душевному равновесию. Месть не доставила радости, а наше положение – и без того незавидное – стало еще более опасным.