— Марина Григорьевна, спокойнее,- я попыталась аккуратно взять её за плечи, вспоминая правильно ли я вообще назвала её отчество.
Хотя Марину не смутило бы, даже если бы я её окликнула Григорием Мариновичем, из нее из самой сейчас дух выйдет, если она продолжит так трястись.
На мой логичный вопрос «Что случилось?» она почти всхлипнула и снова подавилась, красные щеки из-за давления и пара лопнувших мелких капилляров в глазах заставили меня затаить дыхание. Если её ебарезнет, я не хочу этот грех на душу брать.
— Я как с тобой связалась, Коля как будто с ума сошёл,- выдала Марина наконец что-то связное про своего умершего сына,- Мне кажется, он против того, чтобы идти туда,- она указала пальцем в небо, почему-то захотелось глянуть следом, а женщина почти возмущенно продолжала,- Вчера банки с помидорами лопнули. Все! Чуть раковину ими не вышибло! А сейчас зеркало метровое упало, когда я рядом была. Оно семь лет висит там!
Григорьевна шептала истерически, глотая матерки и периодически оглядываясь. В дом она возвращаться совсем не хотела, судя по всему. А коты разбежались — оно и понятно, чувствуют все всплески энергии, а тут призрак совсем разбушевался.
Пришлось напрягать и возрождать все свои социальные навыки и медленно подталкивать беспокойную женщину ближе к дому, попутно задавая вопросы. Вот только отвечала она на них очередными всхлипами или «Сейчас сама увидишь и спросишь». Душила Маринка его своей заботой при жизни знатно, это было понятно по обрывкам нашего телефонного разговора, но сейчас ей тяжело давалось принимать какие-то решения не то, чтобы за него, но и за себя тоже.
Осторожными шагами мы подошли к порогу, и я почувствовала первый порыв. Я всегда сравнивала всю процедуру с времяпровождением у моря, поэтому сейчас пошёл первый этап — «морской бриз». Звучит краше, чем чувствуется, холодок касается моих щек, неприятно щекочет нос, а затылок начинает покалывать, будто волоски встают дыбом. Смерть близко.
Пара секунд требуется, чтобы снова привыкнуть. Это совсем немного относительно того, когда меня вмазало в первый раз.
Внутри куча икон, бабушкины старые диваны, воняющие пылью, деревянная тяжелая мебель и почти на каждом предмете в доме лежит та самая вязанная салфеточка. Марина жмётся ко мне, как к защитнице, держит сзади цепко за рукав куртки и осматривается через мое плечо, будто сама впервые сюда попала.
Зеркало замечаю сразу. Хотя скорее то, что от него осталось. Множество осколков рассыпались по гостиной, некоторые улетели под упомянутый бабкин диван и рядом стоящий грузный комод. Хрен вычистишь это потом, конечно.
Никогда не нужно отрицать рациональное, поэтому размыкаю пальцы трясущейся женщины и иду прямо в ботинках по стеклу. Под ногами нахожу несломанное крепление — железную петлю, а из стены попрежнему ровно торчит гвоздь. Значит действительно активно выражает свою позицию и просит мать одуматься.
— У меня свечи есть церковные,- шепчет Григорьевна,- Нужны?
— Нет,- кратко отвечаю я, отчего-то поддерживая её шепот. А она одаривает меня тем самым сомневающимся взглядом.
Почему-то люди ждут от медиумов шоу, как в «Битве экстрасенсов», пылающих в потолок свечей, подкуп кровью, закатывающиеся зрачки и прочую лабуду. Если кто-то неживой рядом и он хочет быть увиденным, то так и будет. Поэтому сейчас нужно просто ждать проявления, как собачке свистнуть не получится. Марина неуверенно предлагает чем-то помочь, но я отмахиваюсь и женщина пытается больше не мешать.
Минута идет за минутой, время тянет как липкий мед, даже Григорьевна поуспокоилась. Брожу из угла в угол, из комнаты в комнату, но всё равно возвращаюсь к разбитому зеркалу — второй этап. Встать на берегу моря, чтобы вода омывала по щиколотки. Вода эта леденящая до мурашек и озноба, но я в контакте.
Руки сами тянутся к самому большому перевернутому осколку, сама себя настраиваю на то, что увижу там, когда возьму и поднесу поближе, чтобы рассмотреть. Даже на секунду жмурюсь, когда поднимаю острый кусок. Лучше бы в бумажках копалась в средне-паршивой компании, чем занималась зарабатыванием седины на затылке.