Карандаш в руке уже напоминает обглоданную голодной собакой кость. Смотрю на него последние пятнадцать минут вдумчиво, многозначительно, будто на полу вокруг не разложены шесть тетрадей одногруппников с записанными лекциями по этой самой злосчастной Логике. Где-то в ногах валяется телефон, беспрерывно мигающий новыми уведомлениями из беседы: завтра нужно сдавать еще одно важное задание, а меня не может отпустить старое.
Мысли витают где-то далеко, укоренились ещё в той деревне и тюкают ежесекундно. Меня никак не может покинуть ощущение, что работа выполнена нечисто, хотя ничьё присутствие я более не ощущала. Марина осталась одна с кошками и лапшой на ушах, а мне напоминаем о встречи с чудовищем остался громадный синяк на икре. Но это все равно гнетёт меня уже третий день.
Но даже навязчивый мыслительный поток и гулкий стук сердца в горле из-за ядрёной смеси энергетика и паршивого кофе не может заглушить звуки соседской квартиры. Привычно вечернее беспорядочное дребезжание сервизом в шкафу, приваленному к общей стене (а я могу поклясться, что это была именно посуда, потому что стены абсолютно картонные), сменилось монотонными горловыми напевами и быстрой речью. Стойкое ощущение, что душевнобольные соседи уже ползли на стены из-за весеннего обострения, порождало нелепые картины в голове, а усталость, смешенная с зельем для прожжения желудка, заставляла хихикать. Еще немного и зальюсь нездоровым хохотом.
Как славно бы вписалась в соседскую атмосферу.
Какие-то три бабушки заселились на мой этаж где-то с месяц назад. И каждая выглядит ну очень своеобычно, ходят в странных вещичках и днём высовываются из квартиры только в ларёк у дома и в подвальный продуктовый магазин, который в нашем районе со скудной инфраструктурой пользуется большим спросом среди местных жителей. Под вечер любят шумным и вредным комком вываливаться на променад и, судя по направлению, плетутся на заброшенную набережную реки, которая почти уже высохла.
Бабули эти безвредны, насколько могут, даже не называют никого проститутами и наркоманками, но вот их внуки (или кем эти молодые люди им приходятся вообще?)... гребанные сатанисты, я бы сказала. Они или приходят погостить, или просто безвылазно торчат дома и, как только стемнеет, начинают буянить, шуметь, кряхтеть и мешать мне жить в целом.
Лампочка в комнате трещит, капли раздражающе стучат об окно, смешки больше не рвутся наружу, они сменяются едким недовольством. Кончик тонко наточенного карандаша ломается о помятую бумагу, оставляя след из крошек.
— Да что за пиздец,- само собой как-то слетает с языка, и выходит так досадно, что не узнаю свой голос.
Ну, всё. Так больше продолжаться не может, поэтому пора перевоплощаться в бабку-киборга, которая долбит в дверь и грозит вызвать ментов, и заканчивать это мракобесие поскорее, иначе ступлю на шаткую дорогу отчисления. А дальше, по словам всех родственников, только в канаву.
Не забываю надеть излюбленные тапки с плюшевыми кроликами, которые спустя долгое время измызгались так, что превратились в серых, унылых и потрёпанных. Чтобы пройти к входной двери, необходимо пересечь кухню, нагибаясь и минуя растянутую веревку с уже давно сухим бельём — руки всё никак не доходят до уборки — и проворно лавируя между углами старой деревянной мебели.
Планировщик квартиры, видимо, в целом был скорее любителем, а не профессионалом, в каком-то пьяном коматозе проектировал соединения помещений, потому что коридора просто-напросто не было, были только двери — одна за другой попадаясь по прямой линии — как будто кто-то игрался в симс и не думал об удобстве персонажа.
Настойчиво барабаню в дверь, преисполненная уверенность восстановить тишину ночной словесной войной. Всё-таки угрожаю ментами, аж саму передёргивает. По ту сторону слышится мужское «Открой и успокой, иначе совсем пиздец, накроют».
Дверь открывается и из соседней квартиры веет странным жаром и запахом, показывается знакомая чудаковатая старушка в пинетках с редкими седыми волосами и в неопределенном зеленом кардигане. То есть бабульки ещё и присутствуют при всех этих сомнительных действиях? Господи, значит и они двинутые на всю голову.
Смаргиваю слёзы, выступившие от едкого запаха, а со слезами будто спадает и пелена, потому что теперь передо мной парниша лет 14-15, всё в том же мутном зелёном кардигане, но явно повыше того видения.