—Что произошло?- сипло, будто не разговаривала несколько дней.
— Давай всё по порядку, дорогая,- бархатно отзывается она,- Тебя как зовут?
— Ада.
— Юрец, ставь чайник, знакомиться ближе будем,- всё также весело звенит девушка.
***
Катя достаёт маленький чайный набор из того самого шкафа, который звенит по вечерам, и передаёт его Юре. Набор турецкий, такие раньше привозили с отпуска. Чашечки аккуратные, относительно хорошо сохранились, только роспись стёрлась почти — рисунок лежит пятнами, но общая картинка угадывается.
На мой вопросительный взгляд Юра кратко отвечает «так принято», а в мозг сразу траслируется перевод «жуй свои шашки и молчи», поэтому не возникаю и наблюдаю, как тонкой струйкой льётся кипяток из дымящего чайника.
Все имена выяснились по ходу их диалога между собой. Катя до невозможного шебутная. Но каким-то неведомым образом дарит спокойствие своим присутствием, будто высасывая чужую негативную энергию и перерабатывая. Миша оказался тем мальчишкой, который меня встретил, а Юрий это тот мужской голос, под который я часто засыпала по ночам. И этих ребят я проклинала последний месяц соседства.
Мы уместились на крохотной кухне, похожей на мою, только мебель еще более унылая и старая, ящики скрипят безбожно, один из шкафчиков держится на честном слове, подвисает на одной верхней петле. Мне бы сбежать, да страх, разгоняемый по венам, пришибленное состояние и невообразимая куча вопросов крепко срастили задницу с кухонным диваном.
Молчание затягивается, гостеприимные соседи хлебают свежезаваренный чай. Даже Катя перестала суетиться, доставая сахарницу, малюсенькие ложки и коробку печенья, которые обычно продавали на рынках. Хотела даже любезно предложить молоко, тряхнув пачкой, но почуяв кисловатый запах и глянув срок годности направила прямиком в мусорку.
Миша пристыжено смотрит на чашу, не поднимая глаз. Ему не шибко нужны чьи-то укоры, он и сам себя без этого может сожрать. Быстрый взгляд на мальчугана напоминает про шишку на голове, морщусь и аккуратно трогаю травму. Ранение отдаёт неприятной пульсацией, но для жизни не так уж и опасно. Скорее обидно пиздец. Чем он меня ебнул, я так и не поняла. Юра слегка пинает его ногой под столом, подаёт неопределенный сигнал кивком, и Миша немного расслабляется.
Бÿхаю гору сахара, чтобы поддержать саму себя и не отлететь в обморок, и смотрю на Юрия исподтишка, размешивая чай. Думаю, что самая скрытная, а на самом деле довольно туповатая и предсказуемая, потому что он отвечает тяжёлым острым взглядом. Таким взглядом вполне можно вспороть, как кончиком лезвия, кожу, чтобы разделать и изучить все мысли. А мыслей сейчас, на радость для меня, нет, подопытной лягушкой для препарирования не стану. От ароматного чая голова просто тяжеловатая, но лихорадочная паника больше не стучит молотом.
— Мы — экзорцисты. Демон прошёл сквозь тебя, поэтому ты сейчас такая слабая, а еще я растерялся и ебнул тебе по голове деревянной статуэткой,- выдаёт на одном дыхании Миша и морщится от протяжного «Бля-я-ть» от Кати с Юрой. На моём лице это «Блять» тоже отчетливо видно
Всё понятно, они ебанутые.
У меня достаточно своих проблем, своей работы и учебы, чтобы не связываться с ненормальными сектантами с разжиженным мозгом.
Мне всегда говорили, что с больными вступать в споры не надо — только соглашаться и уходить. Поэтому натягивая болезненную улыбку, киваю и привстаю со своего места. Не успеваю попрощаться и совсем выйти из-за стола, потому что Юрец встаёт в позу первым и басовитым голосом «просит» сесть, ведёт носом, будто почуял что-то гадкое.
Падаю на диван обратно, он теперь еще более жесткий и неудобный. Они ненормальные, а я увидела то, что не должна была видеть, и теперь меня убьют и сварят из меня суп на всю их ебучую секту.
— Миша с плеча рубанул,- начала оправдываться Катя, нервно суча руками, её множественные железные браслеты стучали друг об друга, как кастрюли,- Нужно было как-то аккуратно подготовить к этой информации,- она уже обращается к парню.
— Вот это ты отчебучил, Миша,- хмуро произносит Юра, потирая переносицу и думая, как теперь это расхлёбывать.
Складывается впечатление, что он чувствует ответственность вообще за всё на свете: и за суматошную Катьку, и за подростка Мишу, и за напуганную до усрачи девчонку, сидящую перед ним. И вся эта ответственность давит на него со всех сторон, хотя может просто отмахнуться. А Миша скукоживается и совсем зеленовато-серым становится. Стыдно-стыдно-стыдно.