Карасин — это большая украинская деревня, расположенная среди лесов, болот и непроходимых топей. К наиболее примечательным зданиям деревни относятся католическая церковь, православная церковь и украинский полицейский участок.
Пост в Карасине был последним, самым отдалённым форпостом немецкой власти перед дикими лесами и болотами Полесья. Полицейские, с которыми я вскоре познакомился, всё ещё чувствовали себя здесь очень уверенно. Лишь позже смелые рейды советских партизан подорвали их решимость.
На окраине деревни, рядом со старинной церковью и небольшим дворцом, располагался старый парк с искусственным прудом посередине. Ветхий дворец давно уже утратил своё былое величие, но его роскошь по-прежнему завораживала, резко контрастируя с сельским пейзажем Карасина. Самой очаровательной особенностью парка были многовековые деревья и хорошо сохранившиеся аллеи из жасмина и роз.
Здесь, в этом старинном дворце, полном ниш, залов, чердаков и тёмных подвалов, мы с Ядешкой и устроились. Половина комнат каким-то образом выдержала натиск времени и местных вандалов. Вопреки легенде — хотя мы иногда и ожидали визитов бывших владельцев из загробного мира, что, как говорят, довольно часто случается в старых замках, — нас ничто не пугало; старые полы не скрипели, ставни не хлопали, и в ночи не разносились леденящие душу смешки и стоны. Дворец был одинаковым днём и ночью: тихим, печальным, пронизанным горькой меланхолией.
В августе 1942 года я возглавил лесное управление в Карасине. Оно охватывало десять тысяч гектаров леса и шесть крупных озёр. Контроль и управление таким обширным лесным массивом представляли собой множество трудностей. Административный персонал состоял из лесничего, разъездного лесничего, начальника склада и шести егерей.
Все егеря, мужчины значительно старше меня, были украинцами. Разница в возрасте, их недоверчивый характер и национальные предрассудки не способствовали сближению. Я сразу почувствовал, что егеря оценят наличие более возрастного начальника, и, конечно же, украинца.
Однако каким-то образом так получилось, что за очень короткое время мне удалось завоевать их симпатию, и до конца моей работы в Карасине мы жили в самом лучшем согласии.
Как только были завершены все формальности, связанные с поселением и передачей лесных угодий, я начал исследовать своё подшефное хозяйство. Я начал с самых отдалённых, диких уголков, следуя указаниям молчаливых егерей. Вероятно, они ожидали, что мой мимолётный энтузиазм быстро угаснет и что я буду посещать лес, как и мой предшественник, только раз в год. Однако я систематически, день за днём, обходил всю территорию. Я бывал везде, желая увидеть всё. Вскоре я передвигался по лесу с такой же лёгкостью, как если бы прожил там много лет.
Не успел я влиться в местную жизнь, как наступила осень. Именно тогда начали ходить упорные слухи о том, что в лесах Карасина скрываются какие-то «жидовские банды»; такое выражение использовали местные полицейские, которые считали меня «своим» и не скрывали от меня своих настроений.
То же самое повторил мне местный поп Нестерович, с которым я соседствовал. Он по секрету признался мне, что об этом ему сообщили полицейские, которые через своих пособников знают все подробности жизни деревни и окрестностей.
Притворившись обеспокоенным, я внимательно выслушал его предупреждения и советы не заходить глубже в лес. Полицейские обязали меня немедленно сообщать им, если я наткнусь на что-то подозрительное.
Я решил выяснить, сколько правды в этих упорно циркулирующих слухах. Когда я поделился своими намерениями с лесниками Мельником и Карпенко, они стали горячо отговаривать меня.
«Война идёт, неизвестно, какой дьявол сейчас сидит на болотах», — убеждал Карпенко.
«А даже если они там и есть, какое нам дело?» — поддержал его Мельник. — «Пусть сидят! А если что, мы знать ничего не знаем...»
Несмотря на это, я упёрся. Обследование мы начали с самых отдалённых мест, окружённых болотами. Мы бродили почти весь день, но ничего интересного не нашли. В последующие дни мы также систематически прочесывали территорию лесничества.
Однажды, идя во главе лесников, я остановился на опушке молодого леса. Меня заставило задуматься большое количество свежих кротовых нор. Кучки сероватого песка были разбросаны в радиусе нескольких десятков метров.
Это меня удивило. На заболоченной почве кротовые норы — скорее редкость, а тут, между тем, целая их колония!
Я разгрёб одну кучку. Под ней оказалась земля с пучком вереска. Нигде я не смог найти характерного отверстия, которое крот оставляет в центре своего жилища. У следующих «кротовых нор» повторилась та же история. Нигде ни следа крота. Егеря вслух недоумевали по поводу этого природного явления.