За несколько дней до вылазки я получил из Киверцов доклад о том, что в Пшебраже появился «немецкий шпион» Губала. Пшебраже теперь было как пруд, в котором такая «щука» могла с успехом рыбачить. Его нужно было как можно скорее выловить. В этом мне помог случай.
В докладе Губалу описывали как молодого, восемнадцатилетнего парня и рекомендовали немедленно ликвидировать его.
Эта новость меня встревожила. Видимо, немцы уже почуяли, что Пшебраже разрослось больше, чем они предполагали, и теперь хотят провести генеральную чистку, после которой снова придётся остаться с теми несколькими заржавевшими трубами, выделенными нам по великой милости.
Мы начали осторожные поиски. У нас не велось никакого учёта населения, каждый мог прийти к нам и уйти, когда захочет. В двадцатитысячной толпе можно было месяцами искать одного человека, а мы ведь не могли разглашать, что интересуемся неким Губалой.
Вечером того же дня, когда я получил сообщение, возвращаясь домой, я встретил на дороге двух молодых людей. Их лица были мне совершенно незнакомы. Я подошёл к ним и спросил, откуда они приехали и что делают в Пшебраже.
Первый из них объяснил, что он беженец, как и многие другие, и живёт у одного из местных фермеров. Второй сказал, что только сегодня прибыл из Киверцов. Здесь у него нет знакомых, но он хочет вступить в отряд самообороны, чтобы сражаться с бандами.
Я уже был уверен, что это тот самый человек, которого мы так усердно ищем.
«Ваша фамилия?»
«Губала.»
«Кто вас сюда направил?» — спросил я, стараясь говорить безэмоциональным тоном.
Он назвал какую-то незнакомую фамилию.
«Вы знаете, кто я?»
«Не знаю. Я здесь ещё никого не знаю.»
«У вас есть какое-нибудь оружие, гранаты?»
«Только пистолет.»
«Отдайте.»
Без удивления и признаков беспокойства он отдал мне пистолет.
В этом жесте было столько естественной искренности и доверия, что, сбитый с толку, я внимательнее присмотрелся к его лицу. Что-то этот парень не выглядел шпионом.
Мои мысли работали на полную мощность. Как можно расстрелять человека без суда, без доказательств вины? Этого не оправдывали даже условия войны.
«Я комендант Пшебраже», — наконец обратился я к парню, который и не подозревал, что сейчас решается его судьба. — «Для обороны нам нужны именно такие молодые смелые парни, как ты. Пока что я зачисляю тебя в первую роту. Явись к командиру и сошлись на моё решение. А эту игрушку» — я вытащил из кармана его пистолет — «я временно изымаю. Сейчас она тебе не понадобится. Пока у нас больше учений, чем настоящих боёв.»
На следующий день я отправил в Киверцы доклад о том, что шпион уже опознан и находится под наблюдением. Я также написал, что парень произвёл на меня хорошее впечатление и поэтому я считаю, что приведение приговора в исполнение следует отложить.
Ответ был однозначным: расстреляйте немедленно. Никаких дополнительных объяснений, никаких комментариев. Просто приказ.
Я вызвал Губалу в свой кабинет. Я объяснил ему, что как командиру самообороны мне необходимо знать как можно больше о своих подчинённых.
Губала начал подробно рассказывать историю своей короткой жизни. Это была типичная жизнь подростка из провинциального местечка.
Он без колебаний, деловито и вдумчиво отвечал на мои каверзные вопросы, которые часто прерывали его ответы. Я не уловил ни единой фальшивой ноты в его словах. Нет, это определённо не звучало подозрительно.
После этого разговора я был ещё больше расстроен. Интуиция подсказывала мне, что этот парень невиновен, что это была какая-то ошибка или — что ещё хуже — чья-то провокация. С другой стороны, я не мог полагаться только на свою интуицию. Это была серьёзная ответственность.
Несмотря на это, я остался верен своему решению. Я поручил командиру первой роты следить за Губалой. В Киверцы пошло сообщение о том, что я приостанавливаю исполнение приговора на свой страх и риск и под свою ответственность до тех пор, пока не соберу конкретные доказательства.
Дело Губалы отошло на второй план из-за подготовки к операции в Тростянце.
Однажды я собрал всех командиров и отдал им приказ разгромить Тростянец. Это должна была стать наша первая крупная боевая операция, поэтому мы хотели спланировать её до мельчайших деталей. Началась лихорадочная подготовка.
Тёмным дождливым вечером 11 июля 1943 года я приказал всему батальону собраться в колонии Мосты, в оборонительном секторе второй роты. Мы договорились начать операцию в 03:45 утра. Первая рота должна была атаковать Тростянец с запада, где бандиты, скорее всего, не ожидали нападения. Первая рота должна была быть усилена взводом из второй роты, которой, в свою очередь, было поручено атаковать школу подготовки подстаршин УПА.