Прокопюк и Альберт наблюдали за наступлением с высоты сёдел. Полковник с удовлетворением поглаживал подбородок.
«Смотри», — говорил он с гордостью Альберту, — «как наши ребята наступают! Вот бойцы!»
Восторг обоих командиров прервала Зоя. Увидев, что огонь повстанцев внезапно стал гуще, она подбежала к своему командиру.
«Ложись, Архипович, убьют!» — крикнула она предупреждающе.
«Ничего, Зойка, мне ещё не пора!» — сказал он. Вдруг он пошатнулся и соскользнул с лошади.
Альберт обернулся и увидел весёлое лицо Прокопюка, который с трудом вытаскивал ногу из стремени. Рядом стояла Зоя, тянущая полковника к себе.
«Вот баба, смотри, прицепилась...» — ворчал он под нос. Однако он сдался и остановился у лошади.
«А ты что, или тебя пули не берут? Вот дураки, сумасшедшие», — ругалась она с такой сердечной злостью в голосе, что Альберт без возражений спрыгнул с седла. Теперь все трое стояли рядом с лошадьми, глядя на поле боя.
Ряды бандитов таяли с каждой минутой. Теперь они метались в безумном страхе между заграждениями Пшебраже и наступающими партизанами. Для них уже не было спасения.
Только теперь, стоя на поле боя, я осматривал результаты этой победоносной битвы. Мы захватили шестнадцать пулемётов, тысячи патронов и гранат. Мы поделились ценной добычей с советскими партизанами, которые вместе с нашими солдатами проверяли сейчас документы погибших националистов.
Большинство их были родом из окрестностей Львова. Таким образом, на боевые действия в этой местности собрался цвет украинских националистов. Многие, как показывали документы, имели среднее образование.
Советский отряд готовился к отходу. Вместе с Альбертом мы сердечно поблагодарили полковника Прокопюка за оказанную помощь. Эта битва ещё больше укрепила наше сотрудничество, братство и дружбу. Глядя вслед удаляющемуся советскому отряду, я вспомнил первые недели взаимного недоверия и недоумения. Мы преодолевали их шаг за шагом, согласовывая общие цели и позиции, помогая друг другу, делясь советами и поддержкой.
В Пшебраже перед школой нас ждала многотысячная толпа. Крики и овации не прекращались. Я смотрел на радостные лица людей, и мне было удивительно хорошо. Ещё никогда в жизни я не испытывал такого чувства и ещё никогда в жизни не видел вокруг себя столько счастливых людей. Я чувствовал себя скованно и смущённо от их проявлений благодарности. Невольно я спрашивал себя, заслужил ли я такие овации, ведь лично в бою я не участвовал. Я поделился этими мыслями с Малиновским. Тот удивлённо посмотрел на меня.
«Посмотри на себя», — ответил он, — «посмотри, как ты выглядишь. Резон в том, чтобы лично стрелять, или в том, чтобы довести дело до сражения в самых подходящих условиях и выиграть его?»
Несомненно, он был прав, но, тем не менее, чувство неловкости не покидало меня. Я чувствовал себя ужасно уставшим. Последние дни перед нападением полностью вымотали меня. Если бы всё это произошло на несколько дней позже, не знаю, хватило бы мне сил до конца. Меня давили обязанности, на мне тяготело чувство ответственности. К счастью, теперь можно было немного передохнуть. Я не предполагал, что бульбовцы после такого разгрома решатся в ближайшее время повторить нападение, тем не менее мы не могли ослаблять бдительность.
На ночь мы оставили усиленные караулы, а линии обороны укомплектовали обычным составом рот. Утром мы отдали приказ, чтобы все трудоспособные мужчины взяли лопаты и отправились на поле боя для захоронения убитых.
К полудню у Юзефины собрались тысячи людей. Одни пришли работать, другие просто хотели увидеть мёртвых бандитов, воочию убедиться в масштабах их поражения. Тела закапывали несколько часов. Я приказал привезти из Озера несколько десятков украинских крестьян. Я хотел, чтобы они воочию убедились в двух вещах: во-первых, не мы, а уповцы первыми приходят убивать и жечь, во-вторых — времена безнаказанных резней и набегов прошли безвозвратно.
Через несколько дней до нас дошли сведения о том, как выглядели приготовления к этому нападению. По-видимому, бульбовцы готовились к нападению на Пшебраже сразу после разгрома Гуты Степанской.
Они ожидали здесь более сильной обороны, поэтому их подготовка была более тщательной. В Рудниках и всех окрестных деревнях УПА провела всеобщую мобилизацию. В отряды привлекали мужчин в возрасте от шестнадцати до пятидесяти лет. Мужчины до тридцати лет составляли основной костяк отрядов, а старшие — резервные силы и обслуживающий персонал. В самих Рудниках мобилизацию и подготовительные учения проводил Гриць Думыцкий. Важную роль в этом играли сын местного лесничего Владимир Шумский и его шурин Банковский.