– Объект еще не готов. Не выпендривайся.
– А документы готовы и сейчас их передают вашему заму Зазулину. Разрешите идти проверить?
– Проверяй и уходи.
– Что так? Видеть меня не хотите?
И Мишка закипел! Он целый час поглядывал на Кан, пока та буравила взглядом мост, и ни разу на него, Мишку, не посмотрела. Мало того, что он извелся за ночь, получил от Кан по морде, так эта фифа еще и моську воротит! Ишь, на «вы» величает, будто и не договорились вчера перейти на «ты».
Вдобавок, выглядит сегодня особенно хорошо. Волосы блестят, гладкая, смугловатая кожа сияет и глазищи ярче звезд. И попка такая …такая… Тьфу, наказание!
– А если не хочу, сгинешь? – началась «вторая часть Марлезонского балета».
– Да и сгинула бы, вы же сами позвали!
Точно, сам, и от этого Мишаньке не стало веселее:
– Проверяй документы, забирай и иди.
– Слушаюсь, барин.
А тут еще как назло нарисовался Мазур:
– Маш, ну как? Помощь нужна?
– Нет, Алька. Сейчас документы заберу и пойдем, – и правда, забрала, проверила, и ушли они с Альбертиком, мило беседуя.
Под руку Мишке не вовремя подлез фельдшер Федюня:
– Михал Андреич, пора повязку менять.
– Сгинь, Федь. Дела у меня.
– Никак не могу. А если рана загниёт? Не…надо поменять.
– Сгинь, сказал! – рявкнул Мишка и пошел домой.
Поспать не получилось толком, спину драло. Почитать уселся, не смог. Вытерпел пытки фельдшера, который прибыл на дом для перевязки и снова не находил себе места. Так и валандался, бедняга, пока глубокой ночью не сморило его прямо на диване в гостиной.
Машулька провела субботу прекрасно: и шторки-то они с Еленкой повесили, и чаю наглотались, будто бы с запасом на целый год. Вечерком пришел Альберт, и хоть и был он недоволен Еленкиным присутствием, но смирился, и все трое отправились гулять. К слову, Бабья коса, это нечто! Корабельные сосны, широкий разлив реки и песчаный пляж. По апрелю все виделось не так ярко, но летом, уж точно, будет райское место.
Воскресенье прошло в домашних хлопотах и помощи деду Самбрере. У того «сверзился» со «шкапа» старый проигрыватель, и Машульке снова пришлось починять допотопную вещь, наподобие утюга бабки Палны прямо на пороге дома деда. Мазур крутился рядом и потешал ее и Самрберу веселыми историями из жизни села. Если бы не хмурое лицо Волохова, который проходил мимо в момент, когда Альберт принялся шептать Машке на ухо анекдот, то день можно было бы назвать приятным во всех смыслах.
Понедельник Кан отметила ударным трудом. Удалось ей, хоть и отчасти, разобраться с линией новой. А вот вечером случилось кое-что.
На подходах к своему дому, приметила Маша собрание у порога Администрации. Председательствовал фельдшер Федя, рядом стояли Зазулин, Самбрера и Бекасов-младший.
– Не дается. Я и так и эдак. Орёт! В субботу еще куда ни шло, рычал, но давался, а с воскресенья, как чёрт в него вселился. Может, у него уже сепсис начался? И температура повысилась? С того и бесится.
– Не в духах, Андреич, это точно. Илья, пойди, потрынди с ним, – Самбрера предлагал хороший дипломатический вариант Бекасову.
– Я ему звонил сегодня, так он обругал меня и трубку бросил. Не…не пойду. Давай ты, дед. Андреич стариков не больно убивает.
Дедок поморщился и полез на порог. Минут через пять всем стало понятно, что миротворческая миссия провалилась. Машка наблюдала за всем этим со своего крылечка. И знаете, что? Слегка волновалась…
Самбрера почесал в затылке под кепкой своей вязаной и увидел Машку:
– Маня, подь сюды.
Машке не улыбалось участвовать в собрании, но отказать не смогла:
– Что, деда? – подползла медленно, с неохотой.
– Давай ты, теперича.
– Я?! Да он меня в окно выкинет! – Судя по лицам, мужики тоже так считали. – Вы что, народ?!
– Марья Сергевна, иди. Тебя он послушает. Что случилось, не знаю, но такого концерта от Андреича я еще не видал. Может, горе какое? Письмо получил, а? Или телеграмму? – Федя искал любые варианты помощи капризному пациенту.
– Не приносила я ему ничего, – ввязалась в разговор, проходящая мимо собрания почтальон Нина Протасова. – Может, звонил кто, а?
Теперь все, включая Нину, смотрели на Машку.
– Не пойду я никуда. Вы что, не видели, как он меня гонял?
– Машка, иди. И давай там…погромче. Может, психанет и выдаст что там у него?
– Василь Иваныч, вот вы придумали. Меня на амбразуру?
– Не тронет он тебя. Иди, сказано! – И все согласно забубнили, однако в глазах селян ясно читалось: «Прощай, Маша».
Пришлось идти. Машка сама время от времени вспоминала и пощечину Волохову, и слова его подлые, но злости особой уже не чувствовала. Прав был Самбрера. Отходчивая. Машуля никак не могла понять, с чего тогда у Волохова «кукушка улетела»? Сидели, тихо, мирно… И на тебе.