– Это как же, не сходят? – не понял Радлов.
– Речь нарушена. У него от кислородного недостатка в мозгу дефект, – Лука тяжело вздохнул. – Спрашивал, как Лиза. Забыл, что она умерла! Правда, потом сам же и вспомнил. И глаза у него… пустота в них какая-то.
Петр покачал головой, подумал немного и сказал:
– Слушай, должны же быть реабилитационные центры. Парень-то неглупый был, может, восстановится. С деньгами поможем, ты не переживай даже! Хоть самых лучших специалистов ищи! Я тебе из тех, что Лиза, царствие ей небесное, взяла… из них оплачу.
– Не должен ты ничего, договорились же!
– Ну не должен, что с того? Помочь-то я могу. А это, – Радлов запнулся, но быстро продолжил: – Это, знаешь, я про Лизу-то сказал, чтоб ты от помощи не вздумал отказаться.
– Спасибо, – прозвучало хрипло, у Луки от чувства благодарности комок к горлу подступил. – Спасибо, правда. Я ведь когда в комнату к нему зашел в тот вечер, увидел, что на кровати проволока висит, петличкой. Он, видимо, пытался дома об эту проволоку… До сих пор не пойму, чего меня вообще в комнату потянуло. Мне вроде как птица померещилась…
– Птица?
– Да, мне после того, как они попадали, мерещится иной раз. Так, бывает, голову повернешь и краем глаза птичий силуэт поймаешь, а прямо смотришь – нет ничего.
– От горя иногда всякое видится. По себе знаю.
Тут Петр вдруг забеспокоился, будто вспомнил что-то важное, поднялся со своего места, сказал:
– Схожу Тому проведаю, ты посиди немного, – и удалился.
Оставшись наедине с самим собою, Лука принялся размышлять, стоит ли рассказывать Радлову о странных обстоятельствах, позволивших ему отыскать сына на заболоченном участке. Впрочем, он почти сразу принял решение не касаться этой темы – собеседник-то и на птиц отреагировал до крайности сдержанно, а производить впечатление помешанного как-то не хотелось.
Радлов спустился буквально через пять-семь минут, вернулся за стол и сообщил:
– Она там черным все занавесила и свечки жжет.
– Вроде служба?
– Вроде, – Петр кивнул. – Я сказал, что ты пришел, но уж не знаю, выйдет ли. Тяжело ей сейчас, ты уж прости.
– Я же понимаю все, дочь умерла, такое за пару недель не изживется. Ты береги ее.
– Не волнуйся, сберегу уж. Я, кстати, вчера на настоящей службе был, в церкви.
– По Лизавете молебен заказывал?
– И молебен, и так, – туманно ответил Петр, но распространяться не стал. – Может, тебе тоже стоит сходить? Авось, Илья твой на поправку пойдет.
– Честно говоря, не думаю, чтобы это что-то меняло.
– Не веришь, получается?
– Получается, нет. Да и ты вроде раньше не посещал.
– Просто Лиза как умерла, – в голове Радлова зазвучали то ли извиняющиеся, то ли оправдывающиеся нотки, – я задумался. Ну и вчера, как могилу прибрал, на меня какое-то спустилось… озарение, что ли. Я собрался да поехал до Города, там на окраине храм есть старинный… Петра и Павла, кажется… там сам епископ наш иногда службу ведет.
– Здесь же монастырь ближе, на берегу-то.
– Это где Лизу нашли? Нет уж, не хочу. Да и мрачноватый он больно, я, сколько мимо ни проезжал, людей ни разу не встречал. А вчера как раз попал на проповедь епископа… как его бишь… забыл. На «Т» что-то, на языке вертится, – Радлов быстро защелкал пальцами, пытаясь вспомнить, но тщетно.
– Теофил, – подсказал Лука. – Означает «любящий бога», если не ошибаюсь.
– И все-то ты знаешь! Так вот он и говорил про вред одиночества, что если соборности нет, в искушение впасть можно. А какая же соборность, если людей вокруг нет? Я, веришь ли, вчера прямо просветлел! Разве бы я в твоем монастыре одичалом просветлел?
– Ты, может, и просветлел, а я этого Теофила именно из-за истории с монастырем знаю. Он же его и разорил, вон, в столице новый храм отгрохал, которого там отродясь не бывало, и все хоть сколько-нибудь ценные иконы туда забрал. Конечно, тут денег не светит, так и восстанавливать незачем!
– Ой, я вообще не пойму, чего ты к монастырю ходишь. Здание-то религиозное.
– Я давно не ходил. Но чтобы уединенные места любить, верить ни во что не обязательно.
– Все-таки ни во что не веришь? – продолжал допытываться Радлов.