В серых деревянных бараках размещались основные служебные помещения. Рядом с ними находились уходящие глубоко в землю, надежные, способные выдержать бомбы любого веса бункеры.
В случае необходимости работа могла продолжаться и в бункерах. Они напоминали спальные вагоны: длинные коридоры и двери, почти примыкающие друг к другу.
Внутри все было расположено очень компактно: вделанные в стены платяные шкафы, небольшие, но удобные для работы столы. Хорошее освещение, центральное отопление, облицованные кафелем ванные обеспечивали необходимый комфорт.
В этих бараках и бункерах располагались офицеры полевого штаба.
Рядом находились помещения для лейб-штандарта батальона охраны фюрера, которому и надлежало обеспечить безопасность всего района «Вольфшанце».
На противоположной стороне шоссе, несколько восточнее, разместился главный лагерь, где жил и работал Гитлер и его ближайшие помощники — Кейтель, Йодль, адъютанты и новый историограф вермахта подполковник Шерф.
Барак Гитлер выбрал себе в северной части лагеря, и окна его комнат тоже были обращены к северу. У Гитлера давно болели глаза, и солнечный свет раздражал их.
Вся территория лагеря пересекалась хорошими дорогами. Тут же помещался мощнейший узел связи. Отсюда шли подземные телефонные кабели — в Берлин, Париж, а теперь тянули кабель и на Украину, в район Винницы, где Гитлер намеревался сделать тоже полевую ставку.
В «Вольфшанце» имели свои резиденции Гиммлер, Геринг и другие ближайшие помощники по партии и государству.
Они, правда, не всегда здесь находились: большую часть времени им приходилось проводить в Берлине. Этого требовали дела. Но каждую возможность они использовали для того, чтобы примчаться сюда и побыть с фюрером.
Геринг, как второе лицо в государстве, пользовался дизельным поездом из четырех ярко раскрашенных вагонов, с персоналом, одетым в белоснежную униформу.
Все же остальные ездили в обычных, скромных вагонах, с надписями на них, сделанными белой краской: «Немецкие государственные железные дороги».
В одном из таких вагонов и приехал Беккерт.
На вокзале его встретил человек Гиммлера и проводил к месту расположения рейхсфюрера.
Болтаться по Зоне никому не полагалось. Зона была разбита на несколько секторов, и в каждую требовался особый пропуск.
Как и предполагал Карл Беккерт, аудиенция заняла совсем немного времени.
При упоминании о Шульце-Бойзене лицо Гиммлера оставалось таким же бесстрастным, как я во время всего доклада, и Беккерт решил, что рейхсфюреру слышать это не внове, что Шелленберг уже доложил ему самое главное.
В заключение беседы Гиммлер сказал ничего не значащую фразу, которую следовало все-таки понимать как одобрение действий полицейского комиссара.
— С такими людьми, как вы, Беккерт, мы искореним врагов рейха! Шелленберг просил показать вас моему врачу. Доктор Керстен ждет в комнате в конце коридора, налево.
— Благодарю, благодарю, рейхсфюрер, — повторил Беккерт.
Доктор Керстен, довольно еще молодой мужчина, встретил Беккерта приветливо. Да, да, рейхсфюрер говорил ему о полицейском комиссаре.
— Садитесь вон в то кресло, — пригласил он.
Керстен подробно расспросил Беккерта о его ощущениях.
— Так говорите, будто кошки царапают? Ну-ка, покажите ваше горло. Откройте рот. Пошире. Высуньте язык. — Керстен ввел в раскрытый рот маленькое зеркальце на дужке.
Через некоторое время вытащил его, протер и снова ввел.
— А теперь, Беккерт, разденьтесь до пояса.
Керстен внимательно выслушал полицейского комиссара.
— Одеваться пока не надо. Мы сейчас пройдем на рентген.
— Ну что у меня, доктор? — спросил Беккерт после рентгена.
— Ничего особенного… Запущенный катар…
Керстен выписал ему какой-то рецепт.
— А вот когда на меня нападает слабость, что вы мне посоветуете? — спросил Беккерт.
— Выпейте чашку кофе. Лучше с коньяком.
— А коньяк мне не будет вреден?
— Нисколько, мой друг. Нисколько…
В ту же ночь полицейский комиссар покинул «Вольфшанце».
На другой день Гиммлер увидел своего врача.
— Ну что, был у вас этот полицейский, которого прислал нам Шелленберг?
— Да, был.
— И что с ним?
— Рак горла.
— Вот как? Значит, безнадежно?
— Да, никаких надежд. Уже захватило левое легкое.
— И сколько он протянет?
— Примерно год.
— Ну что ж, — раздумчиво проговорил Гиммлер, — за год он может многое успеть.