Я хочу видеть её достойным членом союза демократических полисов — такой мне мыслится будущая Эллада. Внутренние недоразумения пусть решает третейский суд, а при угрозе варваров члены союза выступят вместе, соперничая в доблести.
— Я тоже хотел бы видеть Элладу такой. Но мой ответ останется прежним — нет!
— Что ж, ты можешь в любое время изменить решение, — вздохнул Эпаминонд. — В сущности, твоё согласие даже не нужно. Ты хорошо знаешь, что нужно Спарте, и будешь делать это независимо от своих чувств к победителям. Как умный человек ты поймёшь, что воинственной Спарте в новой Элладе не будет места, да и возможности у города без стен будут уже не те. Жаль, правда, теперь придётся держать тебя под стражей до самой победы над Лаконией.
— Долго же придётся ждать!
— Так что не удивляйся, обнаружив у себя в комнате некоторые изменения. Твой ответ — по крайней мере первый — я предвидел...
Вскоре Эгерсид понял, что имел в виду беотарх: за время их беседы местные умельцы украсили дубовые двери массивным наружным засовом, а узкое окно — железной решёткой из толстых прутьев. В самой же комнате, отныне камере, произвели обыск. Один из конвойных, с издёвкой поглядывая на спартиата, подбрасывал на руке небольшой узелок с хлебом — жалкий запас пищи к побегу.
Лязгнул засов, у двери встали часовые. Потекли длинные дни заключения.
Полемарх не мог пожаловаться на дурное обращение — скорее оно было даже предупредительным. Его хорошо кормили, регулярно выводили на прогулку в сад, иногда заходил Нестор — проверить здоровье узника. Врач сообщал новости, негромко передавал приветы от Ксении, а однажды согрел сердце спартиата вестью о том, что Леоника жива, здорова и находится под хорошим присмотром.
Несколько часов в день Эгерсид уделял гимнастике в камере-комнате или во время прогулки, под дождём или снегом — всё равно, к явному неудовольствию четырёх конвоиров.
Весь же караул состоял из семи человек. Пленник был польщён, с одной стороны, тем, что Фивы не пожалели столько рослых молодцов, чтобы стеречь его скромную особу, но с другой — за ним постоянно наблюдало не менее двух нар глаз. Бдительность стражи, к сожалению, была выше всяких похвал, и Эгерсид отвергал один замысел побега за другим. Нужен верный сообщник снаружи, а его нет...
Днём тревожили думы о дочери, ночью в неподвластных воле и разуму сновидениях являлся обольстительный образ Семелы-Тиры. Проснувшись, спартиат гнал воспоминания о коварной красавице, но они становились всё более настойчивыми. Тогда Эгерсид призывал на помощь Ксению — только этот идеал спартанской девушки, волею случая оказавшейся дочерью злейшего врага Спарты, и мог вытеснить прекрасную лазутчицу из памяти.
Однажды Ксения пришла.
— Должно быть, отец опять уехал из города? — спросил Эгерсид, укоряя себя за нарочитую чёрствость.
— Верно... Я пришла вместо Нестора... так и сказала начальнику караула.
Они отошли в глубину комнаты, чтобы их негромкая речь не была слышна часовым — окошко в двери при посещениях всегда оставалось открытым.
— Прости, заключение ожесточает. Не буду лгать, я обрадован.
— Тебе больше не нужен врач, — сказала Ксения, прильнув щекой к его груди.
— Мне нужны меч и свобода.
— Хочешь, я помогу?
Эгерсид едва не вздрогнул: каковы должны быть глубина и сила чувства, чтобы побудить эту девушку сказать такие слова?
— Нет, ни за что. Жертва будет слишком велика для тебя, а главное — напрасна. Никогда не приму её...
Оставшись один, он долго глядел на оконную решётку: «Может быть, ты глупец? Многие на твоём месте воспользовались бы страстью девушки, склонили к участию в побеге и погубили, получив желаемое...»
Пришла, наконец, и очередная встреча с Эпаминондом: настроение беотарха, обычно бесстрастного, было приподнятым.
— Итак, Эгерсид, время твоего освобождения близится. Решение о походе в Лаконию принято. Скоро ты подпишешь мирный договор с Фивами от имени демократической Спарты.
— Никогда, никогда вам не одолеть Спарту! Этого не будет! — вскричал полемарх.
— Сейчас тобою владеют чувства, но не разум. Оставляю тебя до окончания похода.
Эгерсид не сомкнул глаз в ту ночь. Вторжение в Лаконию — дерзость, неслыханная со времён вторжения персов. Нет, завоеватели не вернутся обратно. Спарта имеет ещё немало могучих бойцов, есть у неё и старый лев Агесилай.
Последующие события убедили полемарха в наихудшем: бахвальство охраны, короткие сообщения Нестора и Ксении позволили ему мысленно нарисовать картину военного поражения отчизны.