Александр Ферский был не на шутку встревожен: бравада бравадой, а надеяться он может только на своих наёмников. Ополчение фессалийских городов, ещё недавно демократических, не будет сражаться за него, это ясно. Отсидеться за крепостными стенами? Не менее опасно: с приближением фиванских войск охлос взбунтуется. Но... неужели он, Александр, не сумеет обернуть себе на пользу тёмные, неосознанные стремления охлоса?
— Вот что, — изогнув бровь, глянул тиран на своих приунывших помощников, каждому из которых был вверен в управление какой-либо фессалийский город, — вы должны немедленно подготовить списки самых богатых людей ваших городов, исключив из них лишь немногих безусловно преданных нам граждан, а остальных обвинить в измене и казнить.
Имущество и деньги казнённых от моего имени раздать охлосу, устроить раздачу вина, угощение и увеселения.
— Вряд ли вырученные средства позволят долго кормить всех бездельников и неумех, — заметил один из наместников.
— Но и фиванцы не каждый день в поход ходят, — ответил Александр; он был доволен своим решением.
Эконом замка ферского тирана ухмылялся, глядя сквозь решетчатую дверь на заключённого в крохотную камеру Пелопида:
— Вот видишь, как быстро забыли твою демократию фессалийцы. Стоило только побренчать около их ушей серебром богатых горожан.
— Александр играет на низменных чувствах людей и всячески поощряет их, благодаря этому и существуют тирании. Но низменные чувства способны объединить банду разбойников, а не армию победителей. Нет, тиран далеко не так умён, как представляется вам, его слугам. Напротив, он глуп. Сам рассуди: Александр опять казнил сотни ни в чём не повинных граждан Фессалии, а меня, своего злейшего врага, до сих пор щадит. Между тем я расправлюсь с ним сразу, как только обрету свободу!
— Хочет, чтобы я в приступе горячей ярости лишил его жизни, — прошептал Александр, когда сведения о речах Пелопида достигли его лагеря на северном берегу Энипея, где меж Фарсалом и Ферами течение реки делало крутой поворот, — и тогда фиванцы действительно уничтожат меня. Нет беотарх, так не будет, — и запретил свободные посещения узника.
Тиран не ощущал настоящей угрозы — фиванское войско насчитывает всего две тысячи бойцов, у него же только здесь, в лагере, в три раза больше. Да и командование противника на этот раз не отмечено печатью военного гения: стоило Александру перекрыть достаточными силами главные пути, как оно тут же прекратило продвижение в Фессалию.
Тиран приказал не допускать столкновений, чтобы не дразнить Фивы и в то же время представить его действия населению подвластных городов как крупный военный успех.
— Это лишь начало, — заметил Пелопид, когда ему сообщили о нерешительности фиванских войск. Тирана ждут нелёгкие времена, а вместе с ним и вас, его слуг.
Свободные посещения были прекращены, и узник был немало удивлён, увидев однажды возле решётки своей камеры высокую тонкую женскую фигуру, с головы до ног окутанную дорогим лёгким покрывалом.
Высоко же было положение таинственной гостьи, если одного жеста изящной, сверкнувшей кольцами и браслетами руки оказалось достаточно, чтобы удалить мрачных стражей!
— Приветствую тебя, благородный Пелопид, — в голосе женщины прозвучала печаль.
— Привет и тебе, благородная... Фива, дочь моего друга Ясона и жена моего врага Александра!
— Ты узнал меня? — Покрывало упало, явив в неровном свете факела прекрасные черты.
— Скорее, догадался. Ты была ещё девочкой при нашей последней встрече. Как радовался бы твоей красоте мой друг Ясон и как скорбел бы о твоей участи!
— Сейчас речь идёт о твоей участи. Что стало с тобою, Пелопид!
— Я готов претерпеть и не такое, лишь бы твой муж стал ещё ненавистней богам и тем вернее погиб!
— Некоторые стражники преданы мне, но даже они не рискнут снять цепи с твоих рук и ног, — Фива подошла вплотную к решетчатой двери, — эти оковы не пускают тебя к жене и детям... Как я понимаю тоску твоей жены по тебе, как жаль мне её!
— А мне жаль тебя, если ты без оков на руках и ногах всё ещё остаёшься с Александром!
— Он очень хитёр и жесток. Даже мой отец не смог разглядеть его. Первая же попытка освободиться будет стоить жизни всех, кто мне дорог. Но время придёт, придёт... — голос женщины вдруг зазвучал с ненавистью.
— Не позавидую человеку, обидевшему дочь великого Ясона, — молвил Пелопид, глядя в сухое пламя её глаз.
— Обидевшему? Знаешь ли ты, что эта тварь растлила моего младшего брата Ликофрона и теперь тешит свою похоть, валяя на ложе великого Ясона его дочь и сына одновременно?