Тира первой не выдержала долгого молчания:
— Что тебе ещё от меня нужно, господин?
— Я хочу предоставить тебе ещё один случай получить свободу и деньги. Ты располагала бы и тем, и другим уже сейчас, одержи мы победу при Левктрах. Тяжесть поражения велика, каждый, в том числе и ты, принуждён нести свою часть. Признай, я не заставлял тебя делать то, что ты не хотела, но два года сидения взаперти не способствуют женской красоте и силе.
Поликрат едва заметно поморщился: вместо того чтобы прямо объявить свою волю рабыне, он вынужден прибегать к объяснениям и даже обману. Но Тира должна произвести глубокое впечатление на видавшего виды персидского вельможу; так пусть же думает, что действует в собственных интересах...
— Я не смогу ещё раз соблазнить Антифа, — упрямо проговорила женщина, не поднимая глаз. — Он убьёт меня за обман и побег.
— Прекрати дерзить, неразумная. Дело иного рода. Ты будешь сопровождать Анталкида, нашего посла к царю Персии.
— В качестве кого, господин?
— В качестве танцовщицы и никого более. Пусть персидские вельможи наслаждаются твоим искусством — это поможет переговорам Анталкида. Как только они завершатся успехом, ты получишь свободу и золото прямо из его рук, на месте. Я составлю соответствующий документ, покажу тебе и вручу нашему послу. Но всё же советую тебе вместе с посольством проделать обратный путь до Эллады: одинокой красивой женщине, да ещё чужеземке, нелегко придётся среди варваров.
— А если я откажусь?
— Не советую.
— Могу ли я подумать?
— До завтрашнего утра...
Отказ, догадывалась Тира, означает наказание плетьми и отправку на тяжёлые работы в одно из имений Поликрата. Согласие же вновь даёт какую-то надежду, тем более что дарующий свободу документ вместе с деньгами будет у посла, и она сможет заблаговременно увидеть текст...
Неизвестно как, но домашние скоро знали о сделанном Тире предложении.
— Соглашайся, — говорил заставший её в трапезной Никерат, — иначе жизнь твоя здесь станет невыносимой, деваться тебе некуда, везде за этими стенами грозит опасность. Ты обидела Антифа, он же, как я знаю, умеет мстить и руки имеет длинные. Поступит с тобой как с ламией, едва найдёт.
— С какой ламией?
— С византийской. Лет двадцать назад в Византии некая ламия прикинулась красавицей, затащила Антифа к себе домой и попыталась выпить его кровь. Да только молодой купец сам выпустил из неё кровь и был таков!
— Где ты слышал эти небылицы? — В глазах Тиры впервые за долгое время вспыхнул огонь.
Никерат был вынужден рассказать всю историю целиком, а женщина слушала с неожиданным интересом, проявляя живое внимание к деталям путешествия купца Мидона и молодого Антифа в Византии.
Кробатос едва умещался в тесной тёмной каморке. Тира села на старое скрипучее ложе, охватила голову руками. Из глубин сознания явилась запечатлённая детской памятью картина — стол посреди большой комнаты, а на нём — безжизненное тело прекрасной женщины в погребальном одеянии, тело её матери, зарезанной, обворованной и оболганной. Первое роковое звено в цепи несчастий её, Тиры, судьбы.
Сейчас жизненное колесо готово сделать новый поворот. Нечего сидеть здесь в пыли и медленно угасать — таким путём она ничего никому не докажет, ничего не добьётся и не вернёт Эгерсида. Надо ехать.
Анталкид удобно расположился в кресле на носу быстрой триеры. Ноздри втягивали запах моря, журчание бирюзовых струй ласкало слух. Яркое небо, сверкающие волны, ровный бег корабля...
Со временем дипломат научился ощущать в таких мгновениях прекрасное и ценить его; вот и сейчас он наслаждался действительностью, как знаток хорошим вином, черпал в ней силы, отдыхал душой и телом. Изредка бросал взгляды на изящную фигуру женщины в гладком серо-голубом пеплосе, застывшую у фальшборта.
Кое-что об этой женщине он слышал и прежде; так, бывший эфор Эвтидем, говорят, от неё без ума. Позже Тира, перестав быть просто женщиной для развлечений, успешно справилась с несколькими тайными поручениями. Последние два года проявляет строптивость. Что ж, ещё будет время присмотреться к этой красавице...
Небольшая флотилия из двух триер и двух транспортных судов, взяв курс от Прасии, быстро достигла Лаврия, где встретилась с пятью афинскими боевыми кораблями с послами Тимагором и Леонтом на борту. Мера предосторожности была нелишней: Фивы лихорадочно наращивали свою военно-морскую мощь, пугая Афины, и новые корабли беотийцев один за другим входили в воды Коринфского залива.