— Какой порядок царит в империи, — воскликнула Тира, — и как, должно быть, благоденствуют её жители!
— Благоденствуют? — впервые вмешался Леонт. — Все они, даже вельможи, являются рабами своего царя, ибо он волен над ними во всём. Одного слова повелителя достаточно, чтобы лишить подданного достояния, заточить в темницу или даже предать жестокой казни! — Небольшие глаза афинянина горели как угольки. — Впрочем, быть может, им нравится ощущать себя рабами.
Анталкид распрощался с персидским купцом и внимательно прислушивался к беседе.
— С другой стороны, персидские владыки пребывают в постоянном опасении за свою власть. Они вынуждены следить даже за близкими родственниками, не говоря уже о царедворцах и сатрапах, подчас весьма могущественных, — он слегка изменил направление темы, не желая лишний раз напоминать Тире о её действительном положении. Мысль о том, что эта женщина, сама того не зная, скоро станет собственностью одного из тех самых сатрапов, становилась всё более неприятной для спартанского дипломата...
Тимагор долго ворочался на своём ложе, не мог заснуть, вздыхал: откуда у грубых спартиатов женщина с такою красотой и тонкими манерами? Вот вам и Анталкид. В посольстве афинян есть целая дюжина очень недурных девочек-рабынь лет двенадцати — четырнадцати, в том числе и белокурых, высоко ценимых знатными варварами, для подкупа которых и предназначались. Но в сравнении с Тирой они выглядят, словно горсть мелкого бисера рядом с редкой жемчужиной.
Другой афинянин, Леонт, тоже не спал. Этот Тимагор, пользуясь своим старшинством, возложил на него руководство хозяйством посольства. Он, Леонт, теперь заботится о лошадях и мулах, следит за сохранностью подарков, договаривается с хозяевами постоялых дворов и делает множество других подобных дел, в то время как Тимагор лишь высокомерно отдаёт указания или высказывает недовольство. Сейчас же разжиревший аристократ просто прилип к красивой лаконской гетере. Должно быть, рассчитывает откупить её у Анталкида.
Сам Леонт только издали видел роскошных афинских гетер: при его средствах они были просто недоступны. Ничего, он уже ведёт тайный счёт всех промахов и неосторожных поступков Тимагора; надо подыскать ещё недовольных главой посольства, пусть послужат свидетелями в подходящий момент...
Анталкид, узнав содержание разговора Тиры с афинским послом, оценил попавшее в его руки сокровище, указал ей, что следует выведать дальше, исподволь направляя беседу, и пока увлечённый Тимагор трясся на муле рядом с паланкином танцовщицы, подумывал, как при помощи женщины побудить союзника к шагам в нужном для Спарты направлении.
Между тем путешественники уходили всё дальше в глубь персидского царства. Изменялась местность, обустроенные долины уступали место унылым, выжженным солнцем плоскогорьям, не менялся только порядок на дороге. Всё те же дозорные посты, станции царской эстафеты, постоялые дворы.
— Скажи, Тимагор, — спросила Тира афинянина, как обычно трусившего рядом на муле, — почему так давно не видно женщин?
— Женщина здесь — дорогой товар, или собственность, или рабочая сила. Держат их взаперти, а если и выпускают по необходимости, то обязательно с закрытым лицом. Варварские нравы... Вот, например, если бы этот красавец увидел тебя, — посол указал на тощего бородатого пастуха, одетого лишь в короткие штаны из овчины мехом наружу и кожаный колпак, — то непременно напал из вожделения и жажды добычи. Только страх перед острой сталью может сдержать варвара.
— Удивительно, целый день на таком солнцепёке, — вместо опасения Тира ощутила жалость к этому тщедушному пастуху.
— Варвар... привык. Нам же ещё предстоят долгие дни мучений.
— А разве нет пути короче?
— Да, если направить корабли в Тир, а оттуда двинуться сухопутьем через Дамаск и Вавилон на Сузы. Но тогда нам пришлось бы идти через безводную Сирийскую пустыню, а это верная гибель.
В конце концов измученный жарой афинянин оставил общество танцовщицы и улёгся в повозке с пологом, где его овевали опахалами и отпаивали холодной водой из особого пористого сосуда-холодильника.
Анталкид переносил жару стойко, как истинный спартиат. Симпатии, возникшие между немолодым дипломатом и его спутницей-рабыней в последнее время, крепли, обращаясь во взаимопонимание и доверительность. Однажды Тира откровенно рассказала ему всё о своей миссии в Мегарах, об Эгерсиде и поручении, данном ей перед битвой при Левктрах.