Громкие возгласы сопровождавших заставили его обернуться. Беотарх увидел взволнованные лица, воздетые к небу руки. Лошади испуганно шарахались, ржали, били копытами. Внезапный порыв ветра резко ударил в лицо, а солнечный свет стал меркнуть!
Пелопид невольно поднял взгляд, но Эпаминонд пригнул его голову к шее коня:
— Не смотри туда! Сейчас вспыхнет корона Гелиоса, смертный, дерзнувший увидеть её, наказывается слепотой! Не смотреть на небо, — крикнул он кавалькаде, — ослушник будет наказан, не мной, но богами!
Мрак между тем сгущался.
— Что же теперь будет? — спросил Пелопид. — Ведь это знамение, и знамение неблагоприятное!
— Открою тебе, — голос Эпаминонда звучал немного торжественно, — что затмение Солнца всего лишь явление природы, такое же, как ветер или дождь. Мудрый Зенон объяснял мне его причину и утверждал, что оно вполне предсказуемо посредством вычислений. Но мы не сможем убедить в этом ни граждан, ни тем более жрецов всех храмов. Поход придётся отменить.
— Неужели сами небеса на стороне ферского чудовища? — с болью воскликнул Пелопид.
Действительно, против похода были все — жрецы, беотархи, граждане и даже Эпаминонд, правда, по другой причине.
— Нельзя идти в бой с неуверенными в успехе воинами, — объяснял он другу, расположившись на ложе в его мегароне.
Пелопид страдал, как лишённый добычи лев.
— Должен быть какой-нибудь выход, — повторял он, не находя себе места. — Вот что: если город запрещает выступить своей военной силе, то кто остановит меня с несколькими добровольцами? В Фессалии к нам примкнут все недовольные тираном, и его господству придёт конец!
— Давай обсудим идею и последовательность действий, — предложил Эпаминонд, — если на борьбу с Александром Ферским поднимутся сами фессалийцы, то наши военные приготовления можно обратить против Спарты...
Друзья засиделись, оттачивая детали замысла, было уже далеко за полночь, когда Эпаминонд отправился к себе домой.
— Пелопид! — тихий голос жены окликнул беотарха с лестницы мегарона.
— Ты ещё не спишь? — удивился он.
— Я слышала, — женщина подошла к нему, положила руки на плечи мужа. — Вы с Эпаминондом уже решили...
— Да. Я должен идти, иначе перестану быть самим собой.
— Моё сердце всегда сжимается, когда ты садишься на коня. Но в этот раз ты бросаешь вызов богам.
— Не беспокойся, — привлёк к себе жену Пелопид, — опасности не больше, чем обычно.
— Послушай, а почему бы тебе не поменяться с Эпаминондом? Пусть он двинется в Фессалию, а ты в Лаконию. Ведь знамение на этом пути предназначалось только для тебя как командующего!
— Нет. За мной долг Александру, и я его отплачу...
Три сотни всадников и ещё меньшее количество наёмной средней пехоты — вот и все силы, что во главе с Пелопидом двинулись свергать тиранию. Молчалива и тревожна была толпа горожан, собравшихся проводить их в поход: на тех, кто дерзнул бросить вызов бессмертным богам, смотрели со страхом и восхищением.
Беотарх вопреки обыкновению обернулся, бросив поводья: жена и дочери провожали его до самых ворот, а сейчас они конечно же поднялись на стену и стоят там, простирая руки вслед уходящей колонне.
Как незаметно выросли, повзрослели дочери! Младшую уже можно выдавать замуж, но ещё не определена судьба старшей, Ксении. В желающих породниться с домом Пелопида недостатка нет, да и девушка выделяется среди подруг не только высоким ростом, статью и красотой. Ещё больше ценил он в дочери искренность и прямоту, способность до самоотречения заниматься тем, что она считает важным.
Эпаминонд, пожалуй, верно увидел истоки увлечения Ксении медициной в её стремлении облегчить страдания людей, а значит, в любви к ним. В таком случае это не девичья шалость, а дар и веление богов.
Пелопид вздохнул: он обещал не принуждать девушку к браку — пусть сама определит избранника. Но кто мог подумать, что им окажется пленный спартиат, которого Эпаминонд заточил в своём доме во имя далеко идущих политических целей?
Сердце отца не может ошибаться. Конечно, достоинства Эгерсида очевидны, но союз его и Ксении невозможен, мрак застилает глаза от одной лишь мысли об этом!
Дочь восприняла запрет бывать в доме Эпаминонда как должное; очевидно, сама опасается и стесняется происходящего с нею. Но, кажется, глубоко вонзилась стрела Эроса. Прекрасные молодые люди из лучших фиванских семей словно перестали для неё существовать, и в то же время напрасно пытается Ксения отвлечь себя работой, помогая врачу Нестору. Упрекнуть Ксению не в чем — судя по всему, она и сама пытается залечить рану от стрелы Эроса, напрягает силы и казнит себя за бесплодность попыток. Пришло время серьёзно поговорить с дочерью, вот только вернётся он из Фессалии...