Простившись с дочерью Пелопида, Филипп велел Пармену найти лучшие в Фивах цветы. Услужливый юноша заверил царевича в своей преданности, успев метнуть завистливый взгляд в сторону Ксандра: тот в разговоре с Нестором узнал, что врач с помощницей завтра снова навестит больного, о чём с невинным видом и поведал Филиппу. Опять этот выскочка добился благосклонности царевича! Кроме того, всё равно придётся обращаться к беглому лаконскому илоту за советом, потому что он, Пармен, в цветах смыслит ещё меньше, чем в арифметике.
Ксандр, не обращая внимания на переживания молодого македонянина, направился в сад. Не в первый раз царевич заводит с ним беседы, подобные сегодняшней. Почему?
Ответ был найден быстро: он готовится! Как кулачный боец задолго до встречи с противником укрепляет мышцы и ставит удар, так и Филипп учится точно разбираться в хитросплетениях взаимоотношений эллинских полисов, ожидая своего часа.
Среди ветвей блеснула бронза доспехов, и на площадку близ старой смоковницы вышли четверо гоплитов в полном вооружении. Они окружали высокого стройного мужчину в простом сером хитоне. Один из конвоиров сделал Ксандру знак копьём, требуя удалиться; воины встали по периметру площадки, и узник со связанными за спиной руками начал прогулку.
Ксандр неторопливо покидал сад, глядя на таинственного пленника Эпаминонда. Знакомые черты, знакомая стать — в детстве он не раз любовался этой гармонией мужской красоты и силы. Разве что серебряные нити блестят в волнистых завитках каштановых волос да лёгкие складки появились на давно не видевшем солнечного света лице. Отец Леоники.
— Господин Эгерсид! — воскликнул юноша, рванувшись обратно. — Помните меня? Я Ксандр из дома Этиона, друг Леоники!
Гоплиты угрожающе опустили копья, а старший конвоя велел юноше немедленно убираться. Спартиат смотрел ему вслед, вспоминая, постепенно теплея взглядом и сердцем.
Начальник караула счёл случай слишком важным, и весть о встрече в саду с необычайной быстротой достигла Эпаминонда.
— Я не знал, что пленный спартиат был хозяином твоей деревни, — беотарх пытливо смотрел на юношу.
— Но ведь и я не знал, что он и таинственный узник — одно и то же лицо, — ответил Ксандр.
— Верно... дай клятву, что ни делом, ни помыслом не будешь способствовать его побегу, а также никому за пределами этого дома ничего не скажешь об Эгерсиде, и можешь встречаться с ним в саду во время прогулок.
Ксандр поклялся, и вскоре полемарх под бдительным присмотром конвоиров беседовал с юношей, видя в нём не своего бывшего илота, но земляка-лаконца. Более того, временами Ксандр казался ему молодым спартиатом — хорош собой, ладный, крепкий; только в разговоре поймёшь, что сила его отнюдь не в воинских навыках, но в обширных знаниях. Да и кто из государственных мужей Спарты сможет с такой лёгкостью и красотой изъясняться на своём родном языке?
Несчастное в своём преклонении перед грубой силой и невежеством государство сделало всё, чтобы отторгнуть способного принести пользу человека и причинить ему как можно больше горя. Быть может, Леоника, позанимайся она у Зенона побольше, тоже стала бы образованной, как этот юноша? Какая-то часть чувств к дочери невольно переносилась на товарища её детских игр, и Эгерсиду хотелось сделать для молодого человека что-то хорошее. Но что может он, лишённый всего узник?
Впрочем, так ли уж и всего? Взять хотя бы его искусство рукопашного боя, достояние и оружие, которое всегда при нём.
Ксандр с волнением выслушал предложение спартанского воина. Учиться владеть мечом у самого Эгерсида!
«Взяв в руки оружие, ты не заметишь, как перейдёшь тонкую грань между Добром и Злом», — будто эхо звучали слова Зенона.
«Но учитель, — так же безмолвно воскликнул юноша. — Разве не восторжествовало Добро, когда я взял оружие, чтобы помочь царевичу Филиппу? И потом, ведь это всего лишь искусство. Так, тебе известно всё о ядах, но разве применил ты свои знания иначе, как спасая человеческую жизнь?»
Ксандр чувствовал и другое: новые товарищи благодарили за помощь в учёбе, могли, раскрыв рты от удивления, слушать рассказы о таинственной Атлантиде, но откровенно потешались, когда самый слабый из них колотил его деревянным мечом или хитрым приёмом бросал наземь в борьбе. Юношеское самолюбие подсказывало: для того, чтобы по-настоящему добиться их уважения, нужно что-то ещё.
— Тебя смущают мои связанные руки? — по-своему истолковал молчание Ксандра полемарх. — Ничего, я поговорю с Эпаминондом.
Он поклялся беотарху не помышлять о побеге и не использовать в своих целях учебное оружие до тех пор, пока не закончит заниматься с Ксандром, и получил необходимое разрешение.