— Почти ничего нет... эти неблагодарные... я их вырастил, обогатил, — бормотал он, дёргая головой и кося полубезумным взглядом в сторону серебра.
— Скажи, почтенный, как оказался ты на склоне лет один в этом доме? — спросил его Ксандр. — Признаюсь, я весьма удивлён, ибо достоинства твои очевидны.
Слова упали на благодатную почву: видно, Пистий давно хотел излить переполнявшую его горечь.
— Да, я был старостой этой деревни! У тебя острый глаз, юноша. Завистник хитростью занял моё место, а ничтожные, неблагодарные сыновья подлизываются к нему, ходят вместе с ним, кровожадным, промышлять к Гифию и даже к Спарте! Жестокосердные, они выгнали из дома родного отца, да будет над ними проклятие!
— Кто же теперь староста?
— Полифем, лживый, жестокий Полифем.
Руки Пистия тряслись, пальцы дрожали, но полученное серебро он держал крепко. В обмен Ксандр получил старую корзинку с несколькими засохшими ячменными лепёшками, оливками, куском недоеденного сыра и сушёными фигами.
— Что ж, рано или поздно зло оборачивается против того, кто его содеял, — сказал молодой человек, покидая двор. — Пусть эта мысль будет тебе утешением, старец.
Пистий самозабвенно наслаждался вкусом аттического серебра, пробуя монеты уцелевшими зубами, а потому слишком поздно заметил новых посетителей, мужчину лет тридцати пяти и подростка с наглыми вороватыми глазами.
— Чем лакомишься, отец? Ну-ка дай взглянуть, — произнёс почтительный сын, отбирая у бывшего старосты выручку, — говори, где взял?
— Продал немного еды путешественникам, — с плачем ответил Пистий, безуспешно пытаясь вернуть деньги.
— Тем? — указал пришедший в сторону удалявшихся всадников. — Должно быть, им серебро некуда девать. Проследи за ними, сынок, узнай, где остановятся на ночлег эти двое. День кончается, далеко не уедут.
Подросток с пониманием кивнул и бегом пустился исполнять приказание.
Тьма понемногу рассеивалась. Ксандр сидел на расстеленном у догорающих углей чепраке; в эту ночь он не сомкнул глаз, охраняя сон Леоники.
Позади самая трудная часть ночи, когда Гипнос незаметно заключает людей в свои мягкие, но плотные объятия. Молодой человек благополучно избежал их благодаря приобретённой в Академии привычке рассуждать в отведённые для сна часы.
Пистий. Судьба его незавидна, но не показывал ли бывший староста дурной пример всем, прежде всего своим сыновьям? Вот и расплата. Замкнулось кольцо зла, одно кольцо, потому что сыновей Пистия также ждёт расплата, и быть может более суровая, ведь они сменили плуг и мотыгу земледельца на дубину и нож разбойника. Смысл речи бывшего старосты понять нетрудно.
Родная деревня Ксандра превратилась в логово грабителей — могло ли быть иначе? После гибели его отца и дяди Форкина верх взяли те, кто никогда не любили работать, более того, стремились уладить свои дела за счёт односельчан, пользуясь дружбой и покровительством старосты. Они сбились в разбойничью шайку сразу же, как только исчезла тень висевшей над ними спартанской палки.
О, Зенон, как же ты мудр! Ксандр вздохнул, вспомнив учителя, мысленно обратился к Гермесу с молитвой — ведь хитроумный бог покровительствует также и учёным.
Леоника зашевелилась во сне, подтянув коленки к подбородку: утренняя прохлада достала закалённую спартиатку даже под конским чепраком. Дубрава на склоне холма слишком плохое убежище и им надлежит ехать дальше. Для начала стоит перебраться с горящей земли Лаконии в более спокойную Мессению, а оттуда...
Он обещал Эгерсиду доставить Леонику в лагерь царя Агесилая, но главное — поскорее убраться из окрестностей родной деревни. Здесь слишком опасно.
Ксандр придвинул к себе лук; к его удивлению и радости оружие прекрасно сохранилось в умело выбранном тайнике. Жаль только, стрел маловато; коротая время, он заточил наконечники о камень так же, как и лезвие неуклюжего бронзового меча.
Учитель предостерегал, что человек с оружием в руках может легко, незаметно для себя переступить тонкую грань между добром и злом. Интересно, что сказал бы философ сейчас, когда его ученик оружием спас царевича Филиппа, воздал по заслугам Килону, получил своё и Навбол, которого сам Зенон считал очень плохим человеком. Ксандр впервые усомнился в словах наставника: ведь оружие в его руках не только служило добру, оно делало добро сильным и торжествующим!
Рахш вдруг всхрапнул, брыкнул спутанными ногами и тревожно заржал; остальные лошади дружно поддержали его. Ксандр, схватив лук и колчан, метнулся к старому дубу; одна стрела на тетиве, другая под пальцами левой руки, третья в зубах, взгляд устремлён на ведущую к месту ночлега тропу. Самое подходящее время для нападения. Умница Рахш!