Вскоре Агесилай чуть не задохнулся от возмущения, узнав, что сторонники морской войны решили воспользоваться миром всего лишь как передышкой и вновь захватить Керкиру! Напрасно рисовал он картину ужасных политических и стратегических последствий безумного шага — жажда власти над богатым островом красной пеленой закрывала глаза правителям Спарты.
Посольства с требованием выставить корабли были отправлены не только к Пелопоннесским союзникам, но и в Коринф, Левкиду, Ахайю... И снова набралось шестьдесят триер! Дождались: вёсла боевых кораблей Тимофея сданы в портовые склады, экипажи отпущены по домам. Тут же придравшись к ничтожной мелочи, Спарта нарушила недавно заключённый мир.
Лаконский флот под командованием кипящего энергией наварха Мнасиппа вспенил таранами морские волны. Курс — на Керкиру!
Жители острова не могли без помощи афинского флота предотвратить высадку противника; не могли они также оказать достойное сопротивление на берегу — корабли Мнасиппа, кроме спартанских гоплитов, несли ещё и полторы тысячи молодых наёмников с Крита.
Принимать спартанского гармоста и возвращаться к олигархии не хотелось. Оставалось полагаться на крепость стен столицы — тоже Керкиры — и на помощь Афин, куда направили послов.
Тем временем Агесилай, предчувствуя неблагоприятный поворот событий, убедил Герусию направить посольство в Сиракузы — убедить тирана Дионисия в пагубности для его власти афинского влияния на Керкире.
Спартанский флот благополучно достиг острова. Мнасипп беспрепятственно высадил войска, осадил столицу с суши, блокировал её с моря и начал опустошать заботливо ухоженную страну. Наёмники с упоением предались грабежу и удовлетворением своих скотских страстей, подавая не лучший пример лаконским воинам, вскоре сравнявшимся с ними в подобных доблестях.
Мнасипп с его умом скорее смекалистым, чем глубоким, не заметил, чем грозит ему такой ход событий. Более того, он и сам пустился в безудержный разгул. Вдобавок ко всему спартанский военачальник поддался алчности и перестал платить деньги наёмникам, заявив, что у них и так неплохие доходы от грабежей. Напрасно предупреждали его, что всё это неизбежно приведёт лишь к разложению войск и падению дисциплины. Пренебрежение службой дошло до того, что шесть сотен афинских пельтастов — передовой отряд союзника — ночью высадились на берег и спокойно проникли в осаждённый город.
Помощь действительно была близка: возмущённые афиняне так спешили преподать вероломной Спарте очередной урок морской войны, что даже отстранили от командования флотом увенчанного лаврами недавних побед наварха Тимофея — из-за медлительности в подготовке к походу. На самом деле то, что казалось медлительностью, было основательностью и предусмотрительностью прославленного флотоводца: он готовил силы для верной победы!
Особенно огорчало Тимофея то, что приготовления были почти уже завершены и его флот, это великолепное орудие для разгрома противника и добывания славы, достался другому — стратегу Ификрату, чьи военные таланты были известны всей Элладе. Но так как первый стратег Афин был всё же сухопутным полководцем, ему в помощь назначили наварха Хабрия — того самого, что недавно разбил спартанский флот Поллида и сорвал попытку морской блокады Аттики. Армада из семидесяти боевых кораблей двинулась в обход Пелопоннеса, и ничто не могло остановить её. Но роковая развязка наступила даже раньше, чем предполагал Агесилай.
Царь обхватил голову руками и закрыл глаза: события, изложенные в письме Гипперменом, эпистолярием злосчастного Мнасиппа, тяжёлым видением проходили перед мысленным взором.
Керкира была на грани падения. Защитники города терпели ужасный голод, и только надежда на близкую помощь Афин поддерживала их мужество. Жители массами бежали из-за стен. Осаждающие ловили их и тут же перепродавали многочисленным работорговцам, слетевшимся на войну, как стервятники на падаль.
Мнасипп, видя это, окончательно успокоился, стал ещё небрежнее в службе и ещё безудержнее в разгуле. Разложение спартанского войска стало катастрофическим, и тогда осаждённые решились на отчаянную вылазку.
Лаконские воины передовых отрядов, выдвинутых к воротам Керкиры, совершенно не ожидали такой дерзости со стороны почти уморённого голодом противника и были частью пленены, частью перебиты на месте.
Спартанский командующий на этот раз оказался трезвым. Он обрушился на окружающих, ругал и обвинял их в случившемся, и только утолив первую вспышку безумной ярости принялся лихорадочно собирать оказавшиеся под рукой войска. Их было удручающе мало — большая часть воинов бродила по острову в поисках добычи.