Я открыл дверь и бесшумно как тень вошел в комнату.
Папа сидел в кресле, глядя в потолок, а по его лицу, как росинки по шершавому листу, скатывались слезы.
— Папа, — позвал я.
— А? Кто это? — Увидев меня, папа улыбнулся, развел руки, как бы потягиваясь, и сказал: — Ишь ты, вздремнул. Который час?
Я не знал. Но папа и не ждал ответа. Он привлек меня к себе, прижал и, полагая, что я ничего не вижу, смахнул свободной рукой слезинки.
...Мама жаловалась папе, что я, ложась спать, подолгу не засыпаю. Она не знала, что я ставил опыт. Хотел проследить, когда человек засыпает. Для этого я подолгу лежал с открытыми глазами и ждал прихода сна. Потом я понял: подкараулить сон все равно что насыпать галке соли на хвост. То и другое не осуществимо. К удовольствию мамы, я стал засыпать вовремя.
Папины слезы снова лишили меня сна и сделали жестоким. Я никогда не думал, что могу быть таким жестоким. Все шло в дело, когда я расправлялся с моими «папиными врагами». Расправлялся невзирая на лица, потому что взирать, собственно, было не начто. У моих «папиных врагов» лиц не было. Я ведь никогда их не видел. И только предполагал, что они существуют.
Для того чтобы мстить, я перевоплощался в разных лиц: в учителя, милиционера, шофера, билетера... Не скажу, что те, кого я представлял в своем воображении, были справедливы. Но мне было не до справедливости. Я мстил. И чем жестче была месть, тем больше радости она мне доставляла.
Передо мной, учителем, стоит некто, лица не имеющий. Но я знаю, это один из моих «папиных врагов». Он только что ответил и ждет оценки. Ответ правильный, но я, помня о папиной обиде, ставлю в дневнике двойку. Мой «папин враг», с дрожащими от негодования губами, пытается протестовать. Тогда я, коварно усмехнувшись, беру карандаш и переправляю двойку на... единицу.
Но вот я перевоплощаюсь в милиционера, и тогда моим «папиным врагам» приходится совсем худо. Для них вообще не существует уличных переходов: ни разрешенных, ни запрещенных. Всякий переход грозит им штрафом. Я штрафую их даже в том случае, если они и не думают переходить улицу.
Став шофером, я захлопываю дверцы автобуса перед самым носом у моих «папиных врагов». В кино, будучи билетером, запихиваю их куда-нибудь за колонну...
Врагов много, а я один. И мне изо дня в день приходится изощряться в изобретении все новых и новых способов мести. Иногда мне хочется плакать над своей жестокостью. Порой я даже ненавижу себя за это. Но стоит мне вспомнить папины слезы, и я вновь перевоплощаюсь в кого-нибудь...
Так я играю и мщу, не подозревая, что врагов у папы не так уж много, всего один, да и тот... его друг.
Было воскресенье. Зазвонил телефон. Я снял трубку и прислушался.
— Кто? — строго спросила трубка.
Я сразу узнал голос папиного друга и начальника Слепцова. Он всегда так строго спрашивал.
— Я, — сказал я и заранее улыбнулся. Узнав меня, Слепцов обычно шутил. «А не врешь?» — строго спрашивал он. «Не вру», — отвечал я. «Честное пионерское?» — «Честное пионерское».
Испытав меня таким образом, Слепцов приказывал позвать папу, и они долго пересмеивались друг с другом по телефону.
...— Я, — сказал я и заранее улыбнулся. Но шутки не последовало.
— Отца! — строго хрипнула трубка.
Я осторожно положил ее на стол и пошел за папой. На этот раз они не пересмеивались. Слепцов, наверно, о чем-то спрашивал, потому что папа трижды ответил «нет». Я видел, он побледнел, и на лбу у него оловянными шариками засверкали капельки пота. Трубка еще ругалась, когда он задумчиво опустил ее на рычаг.
Раньше мы жили в Лисках. Потом переехали в Долинск. Из села в райцентр. Мама говорила, что папу перевел Слепцов.
Они были друзья. Еще с армии. Папа был офицером, а Слепцов у него солдатом. Папа любил солдата Слепцова и помогал ему расти. Сперва Слепцов стал ефрейтором, потом сержантом, потом старшиной, потом офицером и обогнал папу в росте. Но папа не сердился. «Надежней Слепцова друга нет», — говорил он.
Слепцов нашел нас в деревне, в совхозе, где папа служил по строительству. «Работяга», — говорили про него с уважением. Слепцов перевел нас в райцентр и стал папиным начальником.
Вскоре нам дали квартиру. «Слепцов дал», — с гордостью говорила мама.
Я никогда не видел моря. Какое оно? Один папин знакомый, армянин дядя Арам, так сказал:
— Справа вода, слева вода, спереди вода и сзади вода.
— А посередине? — спросил я.
— Тоже вода, — усмехнулся в усы дядя Арам.