Я сгорал от любопытства. Мне не терпелось увидеть то, на что смотрел папа. Но он все стоял и стоял. Потом пошел. Обернулся. Опять пошел. Еще раз обернулся. Ушел.
Я кинулся к тому месту, где стоял папа, и замер, как он. На меня с картины смотрел мальчик. Он стоял возле плетня и смотрел на меня, сжав кулачки. Тут же валялась сумка с книжками. На лице мальчика был страх. Но это был страх отваги, а не страх трусости. Ему страшно, но он все равно ничего не боится. Он чувствует свою правоту и готов поколотить всякого, кто к нему сунется. Я смотрел на мальчика, а видел тех, кого художник не нарисовал. Один из них злой и длинный. С длинными, как кочерга, руками. На руки вся надежда. Длинный труслив и слаб. Но из-за рук до него не доберешься. А сам он достанет любого.
Двое других покороче. Круглые и упрямые, как бычки. Эти заходят справа и слева. Косят глазами на длинного. Длинный идет в лоб. Но он не спешит с атакой. Он хочет взять на испуг. Замахивается то правой, то левой. Но тот, возле плетня, не из пугливых. Ему еще страшно, но он уже улыбается. Драки пока нет, но она будет. Картина так и называется: «Мальчик, готовящийся к драке».
Я стою и смотрю, не в силах оторваться. Потом спохватываюсь и выбегаю на улицу. Гремят трамваи. Идут пешеходы. Осень сеет желтый лист. Папы нигде нет.
Возвращаюсь, как приехал, зайцем.
— Долинск!
Навстречу поезду, заглядывая в окна, бежит женщина. Платок сбился... Коса, улиткой закрученная на затылке... Мама!
Обласканный, слышу, как бьется мамино сердце. Но мысли мои о папе.
— Папа дома... Сказал, где был... Я прибежала... — Мама все еще не может отдышаться.
Мы дома. Мама приготовила ужин. Сняла с плиты чайник и пролила воду. Газ вспыхнул, как северное сияние.
— Позови папу, — сказала мама.
Я пошел. Папа сидел и писал. Потом встал. Сжал кулаки и посмотрел сквозь меня. Глаза у него горели. Папа был похож на мальчика, готовящегося к драке, к неприятной, но необходимой работе. Я тихонько ушел.
— Где папа? — спросила мама.
— Папа готовится к драке, — сказал я.
— Что? — удивилась мама.
— Папа занят, — сказал я. — Я его потом позову.
ПРОПАВШЕЕ ОТЧЕСТВО
Лизиного папу звали Григорий Григорьевич. Папиного брата — Андрей Павлович. Это было странно. Братья, а отчества разные: Григорьевич и Павлович. Ее, например, в торжественных случаях звали — Елизавета Григорьевна, хотя она и не доросла еще до отчества. Так же, в торжественных случаях, звали и ее младшего брата: Евгений Григорьевич. Они были брат и сестра. Родные. Но ведь и папа и дядя Андрей тоже были родные. Почему же их звали по-разному, одного Григорьевичем, другого Павловичем?
Загадав что-нибудь, Лиза уже не отступала, пока не узнавала, что хотела. Но мама на ее вопрос о папином отчестве только отмахнулась ухватом и, сердито пырнув его в печку, отослала Лизу к папе.
Папа нахмурился, забегал глазами, но Лиза не дала им убежать под мохнатые брови. Уставилась в папины глаза снизу вверх и стала ждать ответа.
Папа молчал, продолжая бегать глазами. Наконец, увел их из-под настырного взгляда дочери и сказал:
— Это долгая история...
— Ага, — сказала Лиза, приготовившись слушать.
— Твой дед был недобрый человек, — сказал папа.
Лизе показалось, что она стала хуже слышать. Мир, только что оглушительно кудахтавший, рычавший, кричавший за окном, вдруг, словно испугавшись чего, заговорил вполголоса, почти шепотом, и Лиза, поддавшись этому испугу, тоже шепотом спросила:
— Ну и что?
— Твой дед был недобрый человек, — повторил папа. — Я отказался от его отчества.
— А дядя Андрей? — спросила Лиза. — Он не отказался?
— Он не отказался, — сказал папа.
Лизе вдруг стало жаль дедушку. «Недобрый... » Недобрый, значит, злой, нехороший. Таких никто не любит. Ни один человек. Но ведь и недобрый — он тоже человек. Значит, сам себя он тоже не любит...
Один раз Лиза была в кино. Показывали картину про шпиона. В том месте, где шпион убивает девочку, Лиза заплакала.
«Тебе жалко девочку, да?» — спросила подруга.
«Нет, — ответила Лиза, — мне жалко девочку и шпиона».
«Шпиона?» — удивилась подруга.