— Марк много о тебе рассказывал. Спасибо, Мия. Ты сделала так много, чтобы его спасти, – сквозь слезы отвечает мне мама Марка.
Я подошла к гробу. На бордовой атласной обивке лежит Марк. Он одет в костюм с рубашкой и без галстука. Он никогда не носил галстуки, говорил, что ему в них не удобно. Его глаза закрыты, его каре-зелёные и вечно счастливые глаза, которые больше никто не увидит.
— Сколько тебе классная ни говорила, никогда ты галстук не надевал и последнюю пуговицу на рубашке не застёгивал — едва слышно говорю я ему. — Кстати, возвращаю.
Я достала его телефон и быстро положила его рядом с правой рукой Марка, у стенки гроба.
Провожу рукой по волосам Марка. Жёсткие и густые. Но это уже не человек - это просто тело.
— Прощай, Марк. Я буду помнить тебя.
Я ещё пару секунд постояла у гроба, отрешенно смотря на Марка, пока ко мне не подошёл Саня. Я даже не заметила его, пока не почувствовала его руку на своём плече.
— Он был хорошим другом, — сказал Саня, с едва уловимой дрожью в голосе.
— Прощай, дружище, — добавил он уже более уверенным голосом.
****
На кладбище уже была выкопана могила. Она зияла на темным ровным прямоугольником на фоне аккуратной зеленой лужайки. Рядом стояла надгробная плита с выгравированной эпитафией: «Петерс Марк – любимый сын». И годы жизни. Всего 16 лет.
Чем дольше я вглядывалась в могилу, тем более жутко мне становилось от мысли, что этот исход ждёт абсолютно всех и, что жизнь может оборваться в любой момент.
Священник назвал моё имя, когда подошла моя очередь сказать пару слов о Марке. Я не готовилась, слова как-то сами лились потоком.
— Марк прожил всего 16 лет. Но, насколько же его жизнь была яркой! Говорят, что жизнь измеряется не в годах, а в достижениях. И, должно быть, это правда. Марк делал что-то для этого мира, реализовывал свой потенциал. Не смотря на свой юный возраст, он не умер никем. Мне очень нравилось в Марке его усердие. Он писал книги, стихи, рассказы, и, в отличие от многих других, он не боялся трудностей и неудач. Несмотря на критику, Марк продолжал заниматься любимым делом. Но, помимо того, что Марк был талантливым писателем, он был очень хорошим человеком, хорошим другом. Жизнь Марка заслуживает уважения, восхищения, и вечной светлой памяти.
Делаю для себя неожиданные выводы. Твои похороны — единственное время, когда о тебе говорят только хорошее. И единственный способ показать, чего ты на самом деле стоишь — умереть. Мама бы сказала, что это подростковый максимализм, обуславливающий склонность многих подростков к суицидальным мыслям. Я и сама бы так сказала, услышь я такое со стороны. Но сейчас все было как в тумане. Я до сих пор не осознала, насколько ужасная и непоправимая беда произошла. Бедные мама и папа Марка!
Замечаю, что Сани уже нет рядом. Видимо, он не смог больше здесь находиться и ушёл.
Возвращаюсь домой. Уже перед входом в подъезд замечаю, что начался дождь. Пока поднимаюсь в лифте, слышу лязг железа. Дверь лифта открылась на восьмом этаже, но звуки доносятся откуда-то сверху. Поднимаюсь по лестнице, чтобы проверить что там гремит. Пролет за пролетом, по мере моего восхождения лязг становится громче. Как только я оказалась на четырнадцатом этаже, лязг прекратился. Иду дальше - на последний - пятнадцатый. Дверь на крышу приоткрыта. Осторожно заглядываю через нее. На дальнем краю крыши кто-то сидит. Это Саня! Что он там делает?
— Саня? — подхожу я ближе к нему, но Саня на меня никак не реагирует. Я села рядом с ним и повторила. — Сань?!
Вздохнув, Саня, наконец, ожил:
— Вроде, всё нормально было... — Саня продолжал смотреть вдаль через тёмные очки, будто меня здесь нет, и он разговаривает сам с собой. — Что же он такого сделал...?
— Ты о чём? — не поняла я Саню.
— Я так подумал... Раз Марка застрелили, то, наверное, есть за что, — Саня, наконец-то, повернул голову ко мне. — Он не говорил тебе ничего необычного? Может он вляпался во что-то?
— Нет, мне ничего не говорил.
— Да в прочем, уже не важно... — Саня вздохнул и продолжил глядеть куда-то вдаль.
Мы сидели так, молча, секунд десять. Вдруг, Саня резко вскочил на ноги и, почти, кричал: