Лейтенант с интересом выслушал задачу. Потом говорит:
— Не беспокойтесь, товарищ майор, через мост проскочим и такую веселую жизнь фрицам устроим!..
— Только без лихачества, — предупредил я его. — Все надо тщательно подготовить.
Ночью опять приезжаю к Староверову. Рота готова к выступлению, но командира нет. Говорят: лейтенант со своим механиком-водителем отправился к мосту.
Скоро он вернулся, докладывает:
— Мост не заминирован, сам проверял.
Я считал, что командиру роты без нужды рисковать не следует. Хотел выговорить Староверову, да удержался. Спросил только, не заметили ли его немцы, что-то часто они осветительные ракеты над мостом зажигают.
Лейтенант заверил, что на этот счет моя тревога напрасна.
В условленное время наши артиллеристы накрыли огнем пристрелявшие мост орудия противника. И тут же танки Староверова тронулись.
На освещенной ракетами дамбе мне видно все как днем. К сожалению, полностью подавить вражескую огневую систему нам не удалось. Первая машина командира роты с ходу проскочила. Но вторую — старшины Степанченко — немцы обстреляли. Мост вспыхнул, загорелся и танк. Я уже думал, что операция сорвется: ведь растеряйся экипаж Степанченко, оставь машину на мосту, и она загородила бы путь другим. Но, рискуя жизнью, танкисты отвели ее на противоположный берег ручья.
По горящему мосту на помощь командиру роты прорываются еще несколько танков, а за ними батальон стрелков.
После танкисты Староверова рассказывали, как они налетели на автоколонну противника и расколошматили ее. Командир роты был, как всегда, немногословен. А подчиненные его поведали, что он один принял бой против трех вражеских танков и уничтожил их. Его машина тоже пострадала, а он и на этот раз даже царапины не получил.
На следующий день сводка Совинформбюро сообщала: «На фронте ничего существенного не произошло».
Саперы быстро соорудили прочный настил вместо сгоревшего, и наша бригада перешла на западный берег ручья. К утру мы освободили несколько населенных пунктов. Все они были сильно разрушены. Больше всего пострадала деревня Рубашевка. Немцы сожгли ее дотла, а жителей уничтожили.
Нам удалось выяснить судьбу Рубашевки. Вблизи нее партизаны взорвали склад горючего и перебили охрану. После этого в деревню прибыл карательный отряд. Жителей согнали в овраг, расстреляли, а потом облили бензином и подожгли. Это произошло перед прорывом Староверова.
Мы с комиссаром пошли к оврагу. Взорам нашим предстали груды обугленных трупов! Тут были старики, женщины, дети.
— Обязательно нужно танкистам это показать, — заметил комиссар. — Злее драться будут.
Уже собрались уходить, когда вдруг заметили, в кустах что-то шевелится. Присмотрелись — человек.
— Это свой, — сказал комиссар. — Принял нас за немцев и боится выходить. Товарищ, не бойтесь, — крикнул он.
Зашевелились кусты. Из них выбралась старушка, маленькая, сгорбленная.
— Наши! Слава тебе господи, — всплеснула руками, и слезы заблестели на ее глазах.
Подходим к тому месту, где она стоит. Глядим сверху вниз и глазам своим не верим: в кустах, видим, лежит немецкий солдат с забинтованной головой. Странное дело.
Спускаемся в овраг. Успокаиваем старушку.
— Мамаша, а это что за человек? — спрашиваю я, кивая на немца. Тот уже поднялся и стоит перед нами с разбитым лицом.
Старушка вышла вперед, раскинула руки, как мать, заступающаяся за сына, и отрицательно покачала головой:
— Не трогайте его. Он супротив своих пошел и тоже пострадал.
«Истинно русский характер, — подумал я о старушке. — На глазах у нее расстреляли родных и знакомых, сама только чудом осталась в живых, а за немца заступается!»
Наш врач осмотрел женщину и немца. У старушки он обнаружил тяжелые ожоги, у солдата — легкое ранение. Перед отправкой их в медсанбат переводчик успел задать немцу несколько вопросов и выяснить трагедию Рубашевки.
Эсэсовцы прибыли в Рубашевку на четырех машинах под брезентовыми тентами, пятая привезла бочки с бензином. Командовавший карателями оберет приказал собрать народ к оврагу.
— Привести всех, — предупредил он. — Того, кто не сможет идти, пусть несут.
Согнали более двухсот человек, не пожалели даже больных, женщин с грудными малышами. Оберст обратился с речью, требуя, чтобы ему выдали партизан.
Толпа молчала.
— Даю минуту на размышление, — предупредил он и стал следить за секундной стрелкой часов.
Прошла минута. Толпа молчала.
— Туда всех! — оберет махнул рукой в сторону оврага.