— Не сбивайте Алексея. Пусть он занимается своим делом. Ну а Володя, как я понял, не художник.
— Я говорил о жизненной позиции… Увы, в свое время мне не хватило ни мужества, ни веры в себя.
— В свое время вы, наверно, левачили? — спросил Марк.
— Да… Был близок к «Бубновому валету». Кстати, а как вы к ним относитесь?
— Искусству нужны встряски, даже перевороты, это вливает свежую кровь. Из «валетов» мне близок Лентулов. Он останется.
— Да, Аристарх мощный художник, — вздохнул Михаил Михайлович. — Вообще, было очень интересное и многообещающее время. Поиски, споры, всякие завихрения… Но, увы, плодов все это не дало, — вздохнул он еще раз.
— Вы так всерьез думаете? — прищурил глаза Марк.
— Да… Нашему времени нужен подлинный реализм.
— Вот как? Значит, отказались от всего?
— Не я отказался, решило время.
— Выходит, назад к передвижникам?
— Наверно, так, — согласился Михаил Михайлович.
— А что вы под подлинным реализмом разумеете? Я вот полагаю себя реалистом, но, приведи сюда наших искусствоведов, в чем только не обвинят — и в формализме, и в низкопоклонстве, и в декадентщине, не дай бог.
— Обвинят, — с коротким смешком согласился Михаил Михайлович. — И скажу откровенно, в формализме — не без оснований.
Марк холодно взглянул на него, пожал плечами и демонстративно поглядел на часы. Ребята поднялись, поняв, что пора уходить. Михаил Михайлович начал горячо прощаться.
Из Лавров до самой Садовой шли молча. Ребята видели подавленность Михаила Михайловича, но о причинах могли только догадываться. Наконец, когда повернули к Самотеке, он устало и с тоской сказал:
— Художнику нельзя наступать на горло собственной песне. Это не прошло безнаказанно для Маяковского, многих других… Но в истории есть периоды, когда это необходимо, когда личность должна жертвовать своей сущностью, ломая себя во имя всеобщего дела… Это, безусловно, огромная трагедия, но… — он не закончил.
— Я не очень-то понимаю, Михаил Михайлович, необходимость этого, — начал Володька. — Сломанная личность вряд ли что может дать обществу.
— Это сложный вопрос и долгий разговор, а мы подошли уже к остановке, — улыбнулся Михаил Михайлович. — Давайте до следующего раза.
Посадив его в троллейбус, ребята пошли назад, к Мещанским. По пути Володька еще раз выразил недоумение, почему нужно наступать на горло собственной песне. Коншин не поддержал, его больно ударили слова Марка — «не сбивайте Алексея», они еще раз подтвердили — не считает Марк его художником, ну а раз так, надо обучаться ремеслу, как сказал Анатолий Сергеевич, а для этого работать и работать…
Поразмыслив немного, он рассказал Володьке о «джентльменском» соглашении с Анатолием Сергеевичем.
— Вот этого я от тебя никак не ожидал, — холодно сказал Володька.
— Понимаешь, не до жиру же… — пробормотал Коншин неуверенно.
— В войну тоже было не до жиру, — отрезал Володька.
— Так то в войну… Ты ведь тоже в сорок пятом занимался с Гошкой какими-то делишками с талонами.
— У меня доходила мать.
— А я… я упускаю Наталью… Что же мне примаком к ним идти?
— Потерпи до окончания института.
— А что это даст? Идти в штат худредом на восемьсот рублей? Все равно надо будет брать работу, а таких, как Анатолий Сергеевич, в каждой редакции, наверно.
— А тебе морду не хочется ему набить?
— Ты знаешь, иногда я испытываю даже благодарность.
— Вот это да! Ты мне казался другим, Алексей. В сорок пятом ты как-то помог мне прийти в себя, а сейчас… — он не договорил.
— Ладно, бей. Только не говори об этом Ксении Николаевне.
— Матери не скажу, но тебе самому стоит поговорить с ней.
— Ты же знаешь, что она скажет, — тоскливо сказал Коншин.
Дальше шли молча. Возвратившись домой, Коншин увидел на кухонном столике письмо с Южного Сахалина, от Гали…
Расставшись с ребятами, Михаил Михайлович не поехал домой. Правда, по привычке он вылез из троллейбуса на площади Восстания, а не на Смоленской, откуда было ближе до Сивцева Вражка.
Антонина Борисовна встретила его, как всегда, радушно и приветливо, хотя застал он ее за работой, в измазанном красками фартуке.
— Не очень помешаю?
— Разумеется, нет. Я чертовски устала, хотела как раз передохнуть. Я не буду убирать со стола, присядем за ломберный…
— Захотелось поговорить… — начал Михаил Михайлович.
— О чем же?
— О том, над чем посмеивался в прошлый раз. О судьбах русской интеллигенции, — улыбнулся он.