— Я говорила — вечная тема, — оживилась она. — Может, чайку? Могу поставить, — она стала вытирать растворителем руки.
— Не надо… Я был с Алексеем у этого художника, Марка, о котором он рассказывал. Помните?
— Помню, конечно. Очень интересно. Валяйте рассказывайте, — она присела за столик и приготовилась слушать.
— Интересный, своеобразный и дьявольски талантливый художник, но…
— Что за «но»? — нетерпеливо бросила она.
— Его вещи, к сожалению, так и не выйдут из стен его мастерской… Это грустно, печально, даже трагично. Но его работы не нужны нашему народу.
— Это вы так решили? — не без иронии спросила Антонина Борисовна. — Если его вещи настоящее искусство — они нужны, а вот всякая халтура и посредственность — никому. Кроме тех, разумеется, кто ее производит.
— Все не так просто, дорогая Антонина Борисовна, — горько усмехнулся он.
— Вы ответьте — это вы решили, что не нужны?
— Да, я… Не нужны так же, как оказались не нужны в свое время и мои работы. Я это понял и примирился, но не смог или не хватило времени перестроиться.
— Вы это серьезно?
— Вполне.
— Очень жаль. По-моему, никому не дано право решать такие вопросы. Это решает время.
— Увы, оно не за нас… Мне скоро пятьдесят. Впереди уже ничего. А сын — только в седьмом классе, еще тянуть восемь лет. Вот что осталось главным для меня сейчас, — грустно заключил он.
— Голубчик, — дрогнувшим голосом начала она, — вы провоевали всю войну, у вас награды… Неужели вас не восстановят в МОСХе? Я уверена — восстановят, дадут настоящую работу.
— Еще не пришло время, Антонина Борисовна. А работа?.. Работа меня пока устраивает.
— Она унизительна для настоящего художника! — воскликнула она.
— Никакая работа не унизительна. Я содержу семью…
— Все это так… — вздохнула она. — Я тоже занимаюсь ерундой. Но вы-то совсем другое. Вы же настоящий и талантливый художник. Я помню ваши работы.
Михаил Михайлович долго разминал туго набитую папироску-гвоздик. Антонина Борисовна сочувственно поглядывала на него, не зная, что еще посоветовать, и понимая его больше, чем кто другой, так как знала о нем почти все.
— Но вы хотели что-то о судьбах нашей интеллигенции? — напомнила она.
— А вот они, судьбы… Ваши коврики, мои витрины и стенгазеты…
— Бросьте! Вы забыли, за стеной сидит тоже русский интеллигент, мой муженек, и долбит докторскую диссертацию. Упорно и долго, уже около пяти лет. И ни война, ни голод, ни то, что сын оказался на фронте, — ему были не помеха. Стучал и стучит на своей машинке, забыв, что у него есть жена, дети… Уникальный экземпляр, не правда ли? — она глухо рассмеялась.
— Ваш муж — особая статья, — поддержал он ее коротким смешком и поднялся.
У двери Антонина Борисовна спросила:
— Как вы думаете, Алексей сильно влюблен в Наташу?
— Откуда мне знать? На эту тему я с ним не говорил.
— А вы спросите при случае. Мне как-то неудобно, я же тетка.
Он пообещал…
Когда Петр лег в госпиталь, в доме Бушуевых пошло все по-прежнему, не позвякивали уже рюмки за обеденным столом, да и сами обеды стали постнее, жизнь наступила «опять скучная», как заявила Женька. Отец приходил с работы усталый и сразу же ложился на старый, продавленный диван, чтоб почитать газетку, но, не прочитав и одной полосы, задремывал до ужина. Насте ее дежурства в медпункте казались легкими — сравнить разве с изнуряющей и беспокойной работой в военном госпитале? Но и она утомлялась, тем более что заботы по дому лежали на ней, Женька от всех дел увертывалась.
Однажды зашел в медпункт Марк, о котором Настя если и вспоминала, то редко и всегда как-то беспокойно. Зашел и, наскоро поздоровавшись, с ходу заявил:
— Я по вашу душу, Настя… Надо мне заполнить тот белый кусочек холста, который вы видели. Я сейчас мастерскую снял в Лаврах, так прошу туда. Когда сможете?
Она смешалась, хотела было ответить, что никогда не сможет, но вдруг, неожиданно для себя, согласилась, чем удивила свою врачиху. Согласилась потому, что не уходило ощущение — связана чем-то судьба этого человека с ее братом, так, может, узнает что? Договорились на воскресенье, на десять утра.
Но когда пришел день, ей почему-то расхотелось идти, но данное слово и привычка исполнять обещанное заставили ее пойти. Вертевшаяся рядом Женька, увидев, что собирается сестра куда-то и даже в зеркало глядится, что бывало редко, не замедлила полюбопытствовать:
— Уж не на свидание ли собираешься?