— Не очень, Марк.
— Художник должен всегда идти не в ногу и всегда хотя бы чуть впереди строя. Теперь дошло?
— Выходит, ты индивидуалист, Марк?
— Ну вот, — рассмеялся он, — мыслим штампиками, ярлычки приделываем. Расчудесно.
— Но ведь есть эпохи, когда художник обязан «наступать на горло собственной песне», если он гражданин. Поступиться своим личным, своей индивидуальностью.
— Это тебе Михаил Михайлович наговорил? Чушь это. Общество состоит из индивидуумов, а не из «винтиков», и чем богаче, ярче, талантливей каждая индивидуальность, тем богаче и само общество.
— Я тоже, наверно, был индивидуалистом, но вот перед войной пришлось произвести кой-какую внутреннюю работу и избавиться от этого.
— Ты этим занимался? — с интересом спросил Марк.
— Да. И в общем-то с успехом, — улыбнулся он.
— Не очень-то радостный успех, на мой взгляд.
— Может быть. Но воевать мне было легко. Как все, так и я.
— Но сейчас не война, Алексей. Пора становиться самим собой, заиметь свое собственное мировоззрение, надо думать. Или для тебя все ясно?
— Не все… Правда, я стараюсь, не очень-то сосредоточиваться на этом.
— А вот это напрасно. Хочешь прожить идиотом? Они не так-то нужны обществу.
— Марк, наверное, ты больше меня знаешь и больше понимаешь. Так поделись.
— Нет, сэр, человек должен все сам. Иначе можно превратиться в жвачное создание, жевать и пережевывать то, что положили тебе в кормушку. Но могу тебе посоветовать одно: надо знать историю своей страны и разобраться в ней по-настоящему. И не только по «Краткому курсу», между прочим.
Коншин немного опешил от такого, но потом спросил:
— Ты разобрался?
— Не очень, но стараюсь, — Марк поднялся, подошел к книжному шкафу. — Могу дать тебе Карамзина «Историю государства Российского».
— Но это такое старье! — воскликнул Коншин.
— Не все «старье», как вы изволили выразиться, плохо. Почитай, — и он взял с полки большой, в твердом переплете том.
Коншин взял, полистал не очень-то почтительно и сказал, что возьмет книгу, а потом спросил немного натянуто:
— А чем, по-твоему, плох «Краткий курс»?
— Я этого не говорил, Коншин, — холодно ответил Марк, — можно прожить, ни о чем не задумываясь и принимая все как данность, это легче, но это не путь художника. Да и не только художника, но и человека вообще. Понимаешь?
— Понимаю. Но на меня так много навалилось всякого, разобраться бы в этом, — вздохнул Коншин.
— Если запутался в бабах, то уволь, в этом я ничего не понимаю, — грубовато сказал Марк с брезгливой миной.
— Какие бабы?
И Коншин рассказал о разговоре с Михаилом Михайловичем.
— Я же тебе почти то же самое говорил, — буркнул Марк, выслушав Коншина. — Ты знаешь, сколько «гениев» было у нас на курсе? Не меньше десятка, а что из них вышло? — и Марк начал перечислять: трое самых талантливых погибли на войне, остальные пописывают что-то для хлеба насущного, двое в секретари выбились, но работают плохо, двое спились. — Ну а у тебя время пропущено, в двадцать восемь учиться рисовать — это нонсенс. В живописи, как в музыке, руку с детства надо набивать. Работа получается, деньги платят, ну и будь доволен.
— Ты же сам говорил о необходимости иметь жизненную сверхзадачу, — удрученно пробормотал Коншин.
— Не то, Коншин, не то, — поморщился Марк. — Я выполняю долг. Долг перед теми, кто был там и кто сам уже ничего не скажет. Это совсем другое. Это задача нравственная и с честолюбием не имеет ничего общего. Разумеешь?
— Начинаю понемногу… Черт возьми, ты старше меня всего на пять лет, а уже сформировавшийся человек. А я пока что-то неопределенное, недоделанное… А ведь я не очень дурак, Марк?
— Не очень, наверное, — он улыбнулся.
Они помолчали немного. Коншин переваривал услышанное и все же ощущал какой-то внутренний протест; он верил и не верил Марку, наверное, потому, что верить не хотелось. А не рисуется ли тот? Не выдумал ли себя, как доктор Рюмин у Горького? Он вспомнил слова этого героя: «Самое главное в жизни — хорошо выдумать себя и поверить в эту выдумку». Может, это так. Марк сумел себя выдумать, сумел поверить, и у него все ясно. Он же пока этого не сумел, вот и находится в разброде, в смятении, в неясности… И Коншин вдруг, неожиданно для самого себя, спросил то, что давно занимало его:
— Марк, а ты действительно так безразлично относишься к женщинам?