Пройдя Сретенские ворота, они вышли на бывшую Лубянку, но вскоре отец Сергея круто свернул в переулок — видно, не захотел идти дальше по этой улице, и это было понятно. На Кузнецкий они попали с Рождественки. В бывшем Камергерском Сергей остановился около филиала кафе «Артистическое», маленьком закутке с пятью столиками, где можно было не раздеваться.
— Не хочешь ли перекусить, папа?
В кафе хотели взять только сосиски, но Володька, которому страшно хотелось сделать что-то для отца друга, вынул деньги и побежал к буфету, чтоб заказать графинчик водки.
— Что ж, папа, — поднял Сергей стопку, — за твое возвращение.
— Да, да, — быстро проговорил Володька, суя свою стопку для чоканья. — Я так рад, так рад. И за вас, и за Сережу.
— Спасибо, Володя, — отец Сергея поднял стопку и долго держал ее перед собой, словно рассматривая.
Потом они ели розовые горячие сосиски. Сергей и Володька жадно, смазывая горчицей, отец же ел медленно, тщательно пережевывая. И опять Володька нашел сходство, ведь так же ел и он после Ржева. Он еще раз суетливо сгонял к буфету за вторым графинчиком. Лицо отца после второй стопки порозовело, он посмотрел на ребят и сказал:
— Наверно, вы ждете, мальчики, рассказов? Их не будет. Во-первых, нам не рекомендовали особо распространяться, а потом — ни к чему это. Знайте только одно, в чем я могу поклясться, — виноватых там нет… После войны, правда, появились; это бывшие полицаи, власовцы, но из нашего «призыва», если можно так выразиться, — он слегка усмехнулся, — виновных не было.
— Я это знал, папа, еще тогда.
— Пусть знает и Володя.
— Тогда что же это? — спросил Володька с дрожью в голосе.
— Ну, мы-то там за те долгие годочки кое-что уразумели, — чуть улыбнулся отец Сергея.
— Неужели… неужели… он? — совсем тихо спросил Володька.
Отец Сергея ничего не ответил, лишь еле заметно наклонил голову. «Неужели, неужели?» — еще раз подумал Володька, чувствуя, как надламывается в душе что-то и уходит почва из-под ног. Даже закружилась голова… Сергей хлопнул его по плечу:
— Не скисай. Рано или поздно, но приходит пора расставания с некоторыми… иллюзиями, что ли.
— Нет, — поднял голову Володька. — Этого не может быть.
Он в растерянности переводил взгляд с одного на другого, ожидая и надеясь на что-то, но отец Сергея поднялся и тихо сказал:
— Это правда, Володя…
— Что произошло, Володя? — обеспокоенно спросила мать, когда он вернулся, почувствовав, видно, состояние сына.
Володька, ничего не ответив, разделся, повесил шинель на вешалку, а потом, повернувшись к матери, сказал:
— Мама, я видел отца Сергея.
— Да? Я очень рада его возвращению, Сережа так ждал его. Это такое счастье для всей семьи…
— А больше ты ничего не скажешь, мама?
— Что я должна сказать? — удивленно спросила она, а потом, поглядев на Володьку, опустила голову и еле слышно прошептала: — Понимаю, Володя, что ты ждешь от меня, но что я могу, что?.. — она беспомощно развела руками.
Володька нервно прошелся по комнате — шесть шагов туда, шесть обратно. Постояв минутку на месте, он сел и закурил.
— Понимаешь, мама, Сережкин отец сказал, что виноватых там нет. Да, нет, — повторил он и уставился на мать.
— Возможно, Володя, возможно, — опять тихо, со вздохом сказала она.
— Что же это тогда?
— Не знаю, Володя, не знаю… По-моему, этого не знает никто.
Она задумалась, но, взглянув на сына, неуверенно добавила, что, быть может, в слова отца Сергея нельзя уж так безусловно верить, ему могло так казаться… что он судит по себе…
— Не надо, мама, — остановил он ее.
— Хорошо, Володя, — кивнула она, поняв его. — Только я должна сказать, что это… это, ну как бы пояснее выразиться, это никак не может умалить для нас главного… Ты понимаешь?
— Да, мама. Понимаю, — он загасил в пепельнице папироску и поднялся. Пожалуй, я позвоню Коншину.
— Тебе хочется поделиться с ним? — напряженно спросила она.
— Да. А что?
— Может, не стоит, Володя?
— Мама, мы бедовали с ним на одном и том же овсянниковском поле, — успокоил он ее.
— Знаю, Володя… Но все же… — покачала она головой. — И потом, все равно вам ни в чем не разобраться. Это все так сложно. И что вы можете? — она помолчала немного, затем подошла к Володьке. — Слушай, Володя, я не хочу… да, не хочу, чтоб ты разговаривал с кем-нибудь на эти темы.