— Ты же не в казарме, Петр, не очень бы выражался, женщины же мы, — на что тот смиренно, к ее удивлению, извинился, сказав:
— Верное замечание. Принимаю критику. Конечно, когда всю жизнь с мужиками дело имеешь, язык распускаешь. Но, Настенька, ничего не попишешь, в атаку же ходили не с галантерейными выражениями, там матюшок ох как помогал: тебя обматерят, ты обматеришь, ну и глядишь — пошло дело.
— Тебе, Петенька, при твоем звании не очень-то к лицу… Хотя, помню, в гражданскую и бывшие офицеры, хорошего воспитания люди, и то, бывало, такое запустят… Войны этакое дело, — сказал старик Бушуев, но потом, подумав, досказал: — Но советский офицер должон все же повыше быть царских-то. Это звание высокое.
— Видать, отец, снимать мне погоны все же придется. Сейчас дали отпуск, а потом комиссия, и ежели инвалидность, то… в запас, — вздохнул Петр тяжело.
— А ты головой-то не никни, найдешь работу по душе. Армия ведь не такой уж сахар, служба тяжелая, сегодня здесь, завтра там… Зашлют опять на Дальний Восток в гарнизон какой дальний, а тут — Москва, столица мира, тут тебе все развлечения — и театры и музеи…
— Я армию люблю, мне без нее трудно будет, — невесело произнес Петр и задумался.
Ждали Михаила. Стол был уже накрыт, стояла бутылка «Тархуна», на закуску селедочка, колбаска, сырок. Сегодня десятилетняя годовщина со дня смерти матери, они каждый год этот день отмечали, даже в войну собирались. Правда, все реже и реже шел разговор на этих сборах о самой матери, но все же первую рюмку всегда за помин души, а Настя панихиду в церкви заказывала и свечечку ставила, мать-то верующая была, хотя веру свою не выпячивала, мало о ней говорила, только праздники церковные блюла. В тридцатые годы молодые, да и отец, стали против этого протестовать, тогда же антирелигиозная пропаганда усилилась, но мать все равно и пасху и рождество отмечала, ну а куличи и пасху кто есть откажется, ели за милую душу… А потом сам глава дома решил, что зазорного в этом нет, русские же праздники, народные, тем более Петр — самый главный противник — был уже в армии.
Пришел Михаил, худой, усталый, жизнь у него нелегкая — двоих детей в войну тянул. Вытянуть-то вытянул, да сам вроде надорвался, и родной брат Петенька, отцовский любимчик, все больше раздражал его и тем, что одинокий, что в свое удовольствие живет, и тем, что чинов больших легко, как ему казалось, добился, и даже голосом своим громогласным и самодовольным. Сейчас, зная уже от Насти, что могут Петра в запас уволить по болезни, особо ему не сочувствовал: пусть теперь на гражданке поломается, не все коту масленица.
Сели за стол, помянули мать Александру Тимофеевну, а дальше разговор что-то не шел, не клеился. Раньше старик в такой день всегда рассказывал, как он с Сашенькой познакомился, как сватался, как свадьбу играли; но сегодня почему-то не стал, поглядывал на хмурого старшего сына, понимая, что с увольнением из армии рушатся у того все планы, а может, рушится и сама жизнь: уж очень военный был Петр, словно для армии и войны приспособленный, трудно ему будет на гражданке прижиться. А тут еще Михаил не к месту брякнул:
— Ну что, браток, в простые смертные, слыхал, подаешься? На гражданке-то вкалывать надо, а ты уж отвык небось?
Петр тяжело поднял голову, уперся взглядом в Михаила и процедил:
— Зависти в тебе много. От нее и сохнешь. Но не надейся, не пропаду. Я легкой жизни никогда не искал, в армию, сам знаешь, когда пошел. Когда стране надо было, когда тучки уж над ней сгущались.
— Что верно, то верно, — поспешил вставить свое слово Бушуев-старший, чтоб предупредить ссору. — Ты, Миша, не прав. Петр же, прежде чем до чинов дойти, все должности испробовал — и солдатом был, и отделенным, и взводным… Ты в армии не служил, не знаешь, что легкой службы в армии нет, а чего не знаешь — не болтай, — последнее слово сказал строго.
— Ему бы на передок хоть на несколько денечков, — усмехнулся Петр. — Там заводик-то твой раем бы показался.
— Петру вкалывать не придется, он начальничком каким-нибудь устроится, — выступила Женька. — Правда, Петр?
— Не лезь, Женька, — остановила ее Настя. — Не твоего ума дело.
— Почему это — не моего? Думаете, я глупее вас, что ли? Не воображайте уж очень, — фыркнула она и поднялась из-за стола. — Пройдусь я, Настя. Скучно с вами…
— Вот кто у нас веселой жизни хочет, — буркнул неодобрительно Петр. — Прозевали девку. Будто и не нашей породы.
— А какая такая наша порода? Необыкновенная, что ли? Не пойму что-то, — бросила Женька.