— Ну а что же больше всего запомнилось? — спросила Настя.
Солдат почесал за ухом, сдвинул свою армейскую ушанку набок и спросил сам:
— А Петр Севастьянович ничего вам не сказывал?
— Нет, ничего.
— Тогда я тоже говорить не буду, — решил бывший солдат.
— Почему же?
— А так… Незачем, раз сам Петр Севастьянович об этом не говорил.
— Что же это, тайна какая-то? — улыбнулась Настя.
— Тайна не тайна, но пусть уж сам подполковник вам расскажет.
— Ну раз об этом не хотите, так скажите, а как к нему солдаты относились?
— Что солдаты? Они ведь разные. Многие без понятиев. А потом же Петр Севастьянович был для нас большое начальство, командир батальона отдельного, это вроде командира полка. Не каждый солдатик-то и видел его. Нашему брату кто самый близкий? Отделенный, затем взводный, ну и комроты, конечно, а комбат… — Галкин призадумался, несколько шагов прошел молча, потом папироску «Прибой» закурил и после нескольких затяжек добавил: — Страшно мы наступали… Страшно. Силенок уже не было, а все давай и давай… Ну и некоторые ворчали: выслуживается наш комбат, орден хочет заработать на нашей… ну, понимаете ли, кровушке. Несознательные, конечно, такое брякали.
— Ну а вы как думали? — тихо спросила Настя.
— Я-то? Я понимал, на него, на комбата-то, тоже высшее начальство давит, приказы отдает… Он тоже человек не вольный.
— А он говорил, любили его солдаты, — задумчиво произнесла она.
— Может, и любили, — замялся Галкин. — Я, к примеру, очень ему благодарен за стопочку и хлебушек. До сих пор помню… А вообще, какая на войне любовь? С нашим братом порой без палки не обойтись, страх страхом надо было выбивать. Иной раз сил нету себя превозмочь, так тут и матерок, и окрик крепкий ох как помочь может. Ведь на пули-то идти очень и очень неохота… Это сейчас, когда времечко прошло, кажется, вроде бы и здорово на войне было. А тогда… — махнул рукой бывший солдат, вздохнул глубоко.
И поняла Настя — хотя и раньше представляла, — что для солдата Ивана война была — одно, а для брата ее — совсем другое, хотя и не отсиживался он в блиндажах, как говорил, и ранен был не один раз, но все равно — другое… И, придя домой, за обедом сказала она Петру:
— Тут я твоего солдатика встретила. Спросила, что самое памятное было в то время, когда вместе служили, так не ответил почему-то. Сказал, чтоб тебя спросила. Так вот и спрашиваю.
— А чего это тебе вдруг понадобилось? — сдвинул брови Петр.
— Так…
— Для меня весь сорок второй памятный. Тяжелый год был.
— Так что же было, о чем он говорить не захотел?
— Откуда я знаю, о чем он тебе не сказал? — хмуро усмехнулся Петр. — И зачем тебе все это?
— Вот зачем. Чем больше я, Петр, думаю, тем становится мне ясней, служил у тебя тот художник, который нам повстречался.
— Ну и что? Может, и служил.
— Так виноват ты в чем-то перед ним. Вот что я поняла, — выдохнула Настя наболевшее.
— Не придумывай. А если он ко мне претензии какие имеет, пусть придет, разберемся, — повысил голос Петр на последнем слове.
— Он-то не придет, а может, тебе к нему зайти? Поговорили бы…
— Еще чего выдумала! Не о чем мне с ним говорить. И хватит об этом. Не серди, сестра. У меня без него забот хватает.
На этом разговор окончился. Откинулся Петр от стола, закурил «беломорину», и осталась опять Настя ни с чем, не узнала того, чего хотела, только тревожней стало и беспокойней… И через несколько дней, преодолев стеснительность, побежала она в обеденный перерыв к Марку в мастерскую, но не застала и тогда зашла к нему вечером на квартиру.
Марк встретил ее с некоторым удивлением, но радушно. Помог снять пальтецо, проводил в комнату, все такую же захламленную. У Насти непроизвольно вырвалось, когда вошла и огляделась:
— У вас все так же… Прибраться бы надо…
— Это мы переживем, миледи, — улыбнулся он. — Присаживайтесь. Я уж чувствую, о чем речь у нас пойдет. О братце вашем любезном?
— Да, — прямо сказала Настя и рассказала о встрече с солдатом Галкиным, с которым дружбу Петр завел, и о разговоре с ним.
Марк выслушал внимательно, не перебивая, потом протянул:
— Что для солдата Галкина памятно, то вашему братцу забыть, наверное, хочется. А может, и забыл. Крови-то много, а славы никакой.