— Мне есть что сказать, но ты говори дальше. И ответь — тебе не страшно?
Марк усмехнулся, дернул плечом, а потом сказал очень серьезно:
— Я был в плену. Меня считали, как и многих других, предателем. Чего уж страшнее. Мне после этого уж… — усмехнулся он, махнув рукой. — Сейчас важно одно — остаться самим собой и чистым. Ты уже замарала себя своей статейкой. Через несколько лет тебе будет стыдно.
Такое Коншин слышал от Марка впервые. Он все больше смешочками, намеками, а тут, видно, вырвалось наболевшее. Валерия сидела, опустив голову, и пока молчала. Марк поднялся.
— Ну что, пока? Мне надо добить работу, — и собрался уходить, но она подняла голову и остановила:
— Погоди, Марк! Теперь выслушай меня! Я для этого, кстати, и пришла.
Он остановился, подумал и нехотя сел на скамейку.
— Очень хорошо, что ты проговорился — хочу быть чистым. Теперь я поняла, почему ты отстранился от жизни, оставив на других «сегодняшний день», пусть они крутятся в нем. А это не чистоплюйство, Марк? Стоять в сторонке и ждать, когда все утрясется, и палец о палец не ударить. Ты сам как бы исключил себя из союза, а находясь там, мог бы выступать против этих, как ты сказал, дутых имен, а не поносить все и вся в узком кругу. Ты выдумал себе какую-то сверхзадачу, и остальное тебя не касается. Не знаю, будущее покажет, но если ты и окажешься прав — в чем очень сомневаюсь, — то все равно — трудное и сложное время ты прожил в стороне. Может, я и накрутила что в своей статье, так выступи открыто, раскритикуй, а не цеди ехидно, что я иду в русле. Да, иду! Я ведь работаю в «сегодняшнем дне»! Возможно, мне не все в нем понятно и ясно, но я верю, есть во всем какой-то глубокий смысл, которого нам пока не постичь. Я все сказала, Марк. Можешь идти, — закончила она, выпалив на одном дыхании.
И Коншину показалось, что в ее словах правда. Он растерянно переводил взгляд с Валерии на Марка, который выслушал все внимательно, без своей обычной снисходительной усмешечки.
— Что ты сказала, все распрекрасно лишь при условии, что мне дали бы публично раскритиковать тебя. Но мне не дадут. Так что это попахивает демагогией. Ну а насчет «глубокого смысла», которого нам «не постичь», то не пора ли, милая, к своим мозгам относиться хоть с малой толикой уважения?
А теперь, выслушав Марка, Коншин решил, прав все-таки Марк. Валерия, уже побледневшая, красные пятна сошли, смотрела на Марка с тревогой и беспокойством.
— Скажи, Марк… — она замялась, — скажи, ты написал какой-то триптих, это верно?
— Написал… Откуда ты знаешь?
— Это неважно. Где он у тебя?
— В мастерской. А что?
— Ты сумасшедший, Марк. И я… я боюсь за тебя.
— В нем ничего страшного, — спокойно сказал Марк. — Но кто тебе о нем сказал? Я показывал лишь одному человеку.
— Не знаю, кому ты показывал, о триптихе говорят… Спрячь его, Марк, или уничтожь.
— Ты для этого и пришла?
— Да… — еле слышно ответила она.
— Что ж, благодарю, — так же спокойно произнес он.
— А что за триптих? — вырвалось у Коншина.
— Так, одна вещица… Может, покажу тебе, — ответил Марк, а потом повернулся к Валерии. — Я подумаю, Валерия…
— Тут нечего думать! Прошу тебя — спрячь подальше или уничтожь, — выпалила она.
Марк и Коншин долго смотрели ей вслед… Она величаво уплывала от них, покачивая бедрами, и не было ни одного мужчины, который бы не оборотился и не проводил ее взглядом.
— Марк, этот триптих действительно такой страшный, что…
— В нем правда. И я его ни за что не уничтожу. Пусть сажают, — Марк резко поднялся. — Пошли работать.
— Что же в нем?
— В центре русская мать, а рядом сыновья — один лагерник у немцев, другой у нас…
— Мама, — спросил Володька, — остались ли от отца письма?
— Володя, — с трудом начала мать, — ты должен понять меня и простить. Я не могла хранить его письма. Я понимаю, я совершила преступление и перед ним, и перед тобой, но тогда… тогда я думала только о тебе. Случись что со мной, что было бы с тобой? Тогда главным было сохранить жизнь, а не бумаги… Понимаешь?
— Стараюсь, мама… Но можно было где-нибудь спрятать или отдать знакомым.
— Где спрятать, каким знакомым отдать?! — с отчаянием воскликнула она. — Кто в те годы взял бы на хранение письма белого офицера?
— Выходит, я так ничего и не буду знать об отце?
— Я расскажу тебе о нем все. Только не сегодня. Мне надо собраться с мыслями, и мы несколько вечеров проведем в разговорах о нем. Я же помню все, я перескажу его письма, я помню почти каждое слово, а последнее письмо знаю наизусть, а оно очень важно для тебя…